Но не всем дано обрести в монастыре настоящее умиротворение. Даже сюда, за стены, проникает беспокойство светской жизни, и его дыхание хорошо слышно, когда братья находятся в великом молчании. Оно говорит на многих языках и заставляет задаваться вопросом: «Как там этот мир без меня, не рухнет?» Может быть, его голос пытается приукрасить ту жизнь, которую монах отринул. И наверняка он сеет в сердце опасения за тех, кто пребывает в миру и вряд ли может надеяться на лучшее. Брат-монах просыпается среди ночи и в долгие часы без сна стыдится своей безопасности в этом зеленом оазисе среди суровой пустыни.
Но тревога приходит и уходит. Она отступает перед искренней молитвой, произнесенной со смирением: «Плохо служил я Тебе, сорнякам позволил я произрасти среди колосьев на поле моем, сжалься надо мною, слабовольным, Ты, что пребываешь неизменным, останови колесо, крутящееся в уме моем, сделай сосуд мой вновь целым».
Жаль только, человек не всегда знает, о чем надо молиться. Торвальд просил даровать ему ум и понимание, а кто так делает, оказывается в двусмысленном положении. Людская премудрость зажигает на его лице радость, дает порой силу ббльшую, чем та, которой обладают десятеро властителей, но «во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь»[68].
Наступило неизбежное: ученик Торвальд понял, что его наставник знает не все ответы, а порой знает лишь неправильные. Никто не есть скала неколебимая в бушующем потоке, и даже старец Симон — добрый и кроткий соратник Божий, поливавший папских легатов руганью и ни на миг не усомнившийся в том, что сам он гораздо более сведущ в святых премудростях, чем они. Но позвольте спросить: надо ли было ждать другого? Царь Давид славит Господа и взывает к Его милосердию — а потом просит Его схватить вражеских младенцев и разбить их о камень[69]. Каждый человек — это еще и кто-то другой, кто в самый неожиданный миг говорит слово и предпринимает действие. Каждый, кто жил, знает это — только не хочет знать, ибо он не отпускает надежду, что все-таки сможет когда-нибудь обрести благодать.
Однажды вечером Торвальд и Симон сидели и беседовали. Торвальд спросил о прении Авраама с Господом, который хотел уничтожить нечестивый город Содом. Он не мог понять, откуда Авраам набрался мужества спорить с Богом и уговорить Его пощадить город, если в нем найдется хотя бы десяток праведников.
«Если Господь отвечает: «Не истреблю ради десяти»[70], — значит, это следует понимать так, что праведники, даже если их не больше, чем можно перечесть по пальцам обеих рук, спасли бы всех остальных?» — спросил Торвальд.
«Никто не избавит людей от греха, кроме одного лишь Христа, — ответил Симон. — Но что верно, то верно: без праведников вся земля обречена огню. Когда мы почитаем святых и просим их наставить нас на путь истинный, мы идем по стопам Авраама, хотя мы стоим в новом свете, которого не знал он».
«Но ведь Содом не пощадили», — сказал Торвальд.
«Бог не позволит смеяться над Собой», — ответил Симон.
«Христос гневался на города, не желавшие принимать Его, — сказал Торвальд. — «И ты, Капернаум, до неба вознесшийся, до ада низвергнешься...»[71]. Отчего он осуждает весь город целиком? Отчего он не спрашивает, не отыщется ли там пятидесяти или десяти праведников, как патриарх Авраам?»
«Не забывай, друг мой Феодосий, что хотя Христос — истинный человек, как и Авраам, он в то же время истинный Бог. Ему не нужно спрашивать ни о десяти праведниках, ни о чем-либо другом. Он знает».