Надолго он остановился лишь в Македонии, вдали от городов и деревень, в месте, где леса и кустарники отчаиваются одевать собою горы. Он соорудил себе хижину из плоских камней, за которыми там не нужно было далеко ходить, обложил ее поверх стен жердями и укрыл дерном. Он наплел корзин из лозы, наделал циновок из высокой травы, срезанной на берегах ручья, и устлал ими ложе, которое сложил из камней, показавшихся ему самыми гладкими. А еще у него появилась кружка, полученная от старика-крестьянина, которому он нарубил дров.
Поначалу ему казалось, что в округе он один, но затем обнаружилось, что это не так. Мимо его жилища время от времени прогоняли стада местные пастухи. Впрочем, они не нарушали его уединения. Были в здешних местах и другие отшельники. Однажды к нему пришел старец по имени Маркос, тощий, сморщенный, хромой, беззубый и улыбчивый, и спросил:
«Издалека ли ты пришел, брат?»
«Я, — ответил Торвальд, — жил на острове далеко-далеко в океане, где горы изрыгают огонь, а в середине лета солнце не заходит».
Тогда Маркос спросил, зачем он пришел в эту пустыню.
«Молиться», — отвечал Торвальд.
«Блажен, кто так говорит, — сказал Маркос. — Это хорошо весьма». К этому он прибавил, что сам начинает день с сотни земных поклонов перед образом Спасителя, шестисот Иисусовых молитв и трехсот молитв Богоматери. Таким образом, вместе с Маркосом в гости к новоявленному брату пришел бес гордыни, который подбивает сообщать каждого обо всех своих достижениях, даже по части молитв и постов. Но Торвальд бесу этому не поддался, а вот со словами Маркоса о том, что Бог непостижим, искренне согласился. Более того, он больше не хотел пытаться объяснить, какова сущность Бога, он был убежден, что все слова бессильны описать Его — пребывающего во всем и надо всем. Убогие человеческие слова лишь тогда хоть на вершок приближаются к Богу, когда довольствуются перечислением того, чем Он не является: невидим, неслышим, не привязан ко времени и пространству, непостижим. Однако самое лучшее — оставить в стороне все, кроме молитв. Сейчас Торвальду хотелось лишь одного: следовать призыву из Послания апостола Павла — «Неустанно молитесь»[72].
Все отшельники в тех горах молились чрезвычайно истово. Но большинство из них считали, что одной молитвы недостаточно, на весах вечной справедливости она весит не так много, чтобы перевесить громадный груз грехов, который каждый из них знал за собой. Поэтому отшельники не могли успокоиться, если не изыскивали для себя достаточно сильных унижений и мучений.
Маркос считался первейшим по части смирения. «Когда я был молод, — рассказывал он, — и учился у старца Евагрия, однажды, когда мы с братьями собрались в нашем скиту, наставник решил испытать меня. Он увидел кабана, указал мне на него и спросил: «Видишь ли эту лань, сын мой?» — «Да, отец», — ответил я. «Разве рога ее не великолепны?» — «Да, отец», — отвечал я. И всем слушающим мой ответ пришелся по нраву, и они укрепились в намерении не любить собственную волю».
«Но видел-то ты все-таки кабана?» — спросил Торвальд.
Маркос взглянул на новичка с жалостью и сказал:
«Без смирения никто не достигнет благодати, подобно человеку, строящему корабль без гвоздей».
Большинство отшельников предпочитали отслеживать каждый соблазн до того, как он станет для них опасен, и искать побед над ним на стезе аскезы. В понимании большинства из них все, что приятно класть на язык, трогать руками, слушать или рассматривать, налагало на них цепи, приковывающие к миру. Эти оковы они стряхивали с себя смело и решительно. Брат Георгий посыпал свой хлеб пеплом, чтобы он не был для него вкусен. Никто никогда не видел, чтобы отец Сергий склонялся к цветку или брал в руки что-нибудь, что источает аромат. Брат Феофил залеплял уши воском, чтобы не слышать пения птиц по весне. Брат Афанасий никогда не произносил ни слова, так как был красноречив и обладал звучным приятным голосом. Отец Маркос завязывал глаза, выходя из своей хижины по осени: великолепие красок в скудной горной растительности так пленяло его, что отвлекало от Господа, который возносится так бесконечно высоко над Своим творением.
«Все хорошо, что Он создал, — говорил Торвальд. — Разве не сказано: «И за все благодарите»?»
Этого Маркос не отрицал, но важнее было другое.