«Ты доехал до Норвегии, а почему же ты не продолжил путь до Исландии?» — спросил Торвальд.
«Мне там больше нечего делать. До меня дошли вести, что все, кого мы с тобой знали, уже умерли. Но тебя, может быть, обрадует, что сейчас все исландцы крещены, хотя это произошло не от хорошей жизни».
«Не говори так. — Торвальд выпрямился. — И расскажи, как все было».
Торстейн Жуть пересказал другу дошедшие до него новости о событиях, которые и по сей день не стерлись из памяти исландцев: язычники и христиане хотели биться друг с другом на тинге, но красноречивый Торгейр Годи[76] убедил всех исландцев принять новую веру. Торвальд слушал с напряженным вниманием, радость его была неподдельной и горячей.
«Исландцы, — сказал он, — стали христианами. Надо же!»
«Мне рассказывали, — продолжил Торстейн, — что наши земляки с севера Исландии не желали креститься, пока не доберутся до горячего озерца в долине Лёйгардаль. Им, видите ли, в холодную воду лезть не хотелось! Они небось ради веры и палец о палец не ударят».
Торвальд посмеялся этим словам друга.
«Будем надеяться, — сказал он, — что желание креститься только в горячей воде будет их самым большим грехом».
«К тому же они тайком почитают языческих богов, — продолжал Торстейн. — В общем, норовят все устроить так, как им удобнее».
Торвальду пришлось согласиться, что это не самое лучшее решение.
«Дай Бог, чтобы они покончили с язычеством», — сказал он.
Торстейн Жуть сомневался, что его земляки быстро исправятся, но решил больше не затрагивать эту тему. Ведь судьба свела их в Кенугарде после долгой разлуки вовсе не для того, чтобы они рассуждали о таких материях. Торстейн предложил Торвальду жить у него так долго, как только ему захочется.
Уходя с площади, они увидели черноволосого, длиннобородого человека, который стоял на большом камне и что-то сурово вещал толпе. Большинство слушало его со склоненными головами, многие с удивлением и страхом, у некоторых женщин лица выражали неподдельный ужас, но были среди слушателей и такие, кто пытался прекословить оратору. Любое возражение в свой адрес он встречал грозным сверканием глаз, и голос его становился все громче.
Он расписывал ничтожность людей, прозябающих в нечистоте и грехе, начиная с того, что они зачинаются в похоти и мерзком пороке, рождаются с воем и в крови, с младых ногтей научаются лгать и красть, в юности уже обучены вероломству, не ходят на богослужения, но предаются винопитию, разврату и богохульству. «Подобны будут свинье в помоях, — кричал он, — и псу, возвращающемуся к своей блевотине, дети человеческие, если они не признают свои преступления, которые сложно перечесть, и не вострепещут в истинном страхе Божием, и не раскаются со строгой епитимьей. Ведь не успеют они оглянуться, как придут черти и вонзят им в души острые клыки, и вытянут их души из-под ребер, и насадят на острия копий, и сбросят во тьму кромешную!»
И много еще подобных слов изливалось из его уст, и были они похожи на те, что Торвальд так часто слышал за время своего долгого пути. Этот человек был исполнен злой силы, он весь горел огнем гнева. «Помоги нам, — выкрикнул кто-то из толпы, — укажи нам путь, отче, молись за нас!» — и этот клич подхватили несколько десятков голосов.
«Кто этот человек?» — спросил Торвальд так громко, что некоторые заметили и с удивлением повернулись к нему: этот странник, видать, пришел издалека.
«Это отец Ферапонт, — ответил Торстейн и вполголоса добавил: — Он побывал на Афоне и считает, что все знает».
«Господь послал меня, — гремел Ферапонт, — вывести вас из смрада греха, чтобы вы потом не угодили в зловоние ада, увести вас прочь от страстей, грызущих вас так же, как потом будут радостно пожирать вас злые черви, вытащить вас из навозного рва, который есть предтеча рва огненного, горящего, но не дающего света, и никогда не потухающего».
Торвальд не для того проделал долгий путь до Киева, чтобы сразу пуститься в спор, но сдержать порыв не сумел.
«Не слушай его слов, Господи, — сказал он, словно обращаясь к соседу. — Прости ему, ибо он думает, что старается и помогает Тебе, но не слушай поношений и клеветы на детей Твоих!»
Торстейн Жуть с изумлением посмотрел на друга — как и все другие, кто слышал его.
Глава 36
Феодора
Торвальд не пожелал сводить знакомство с кенугардскими хёвдингами и не бывал, хотя имел возможность, в палатах, где князь Владимир потчевал свою свиту медом из серебряных кубков и жарким с украшенных резьбой подносов. Он даже отверг предложение Торстейна подольше пожить у него в доме в двух шагах от Золотых ворот, ибо там было слишком многолюдно.
76
Торгейр Годи сын Торкеля — в 985—1001 годах законоговоритель (фактически глава государства, совмещавший в одном лице верховного судью и председателя исландского парламента — альтинга).