На пиру, который устроили в Хунаветлир на йоль[9], Кодран и его люди пили вволю и быстро прикончили все запасы пива. Кодран скривил губы и спросил Оулава: отчего, мол, он пригласил гостей и сам заставляет их скучать всухую. Мол, не годится такое, если ты хочешь выставить себя таким уж большим хёвдингом[10]! «Свиное брюхо наполнить трудно», — ответил Оулав, и они расстались холодно.
Следующей весной работники Кодрана поспорили с людьми Оулава, как разделить выброшенного на берег кита, и вместо того, чтобы бросать жребий, подрались: кто ножами, кто камнями или кусками китовины. Одному из людей Оулава покалечили правую ногу. Кодран не пожелал платить виру за ущерб, потому что, как он объяснил, «твои люди и так унесли домой больше китовины, чем мои».
Коровы Оулава паслись на земле, которую Кодран считал своей. Йарнгерд решила, что он пустил их туда с умыслом, и велела своим пастухам забросать стадо камнями. Бык Красавец, лучший в стаде, из-за этого лишился глаза. Тогда Гвюдрун послала своих людей в Сёйдадаль охолостить Код-ранова жеребца, который там пасся, и при этом сказала, что следующим будет оскоплен «ватнсдальский кобель» (так она прозвала Кодрана).
Хозяин Гиль-ay не забывал этих обид и только о них и говорил, лишь бы слушатель нашелся.
Сестра Кодрана, Тордис с Вещуньиной горы (Спакону-фелль), раз приехала в Гиль-ay, и ее, по обыкновению, хорошо приняли. Все домочадцы любили ее, не исключая и Торвальда; он любил слушать ее рассказы о том, что давно уже позабыто или еще не произошло. Она знала больше, чем другие. Черты лица у нее были крупные, надо ртом нависал большой нос, и мальчику казалось — она чует им и солнечный свет, и ненастье задолго до того, как остальные хотя бы смутно почувствуют, чего следует ожидать. Однако другого он не понимал: как Тордис по лицу и разговору определяла, какую судьбу человек в этот миг, сам того не зная, выбирает себе. Может, ее большие черные глаза были острее, чем у других? Или она понимала, о чем говорят вóроны?
Кодран высоко ценил Тордис и не хотел принимать советов ни от кого, кроме нее. И вот как-то раз он зовет ее поговорить наедине, рассказывает все о своих отношениях с Оулавом, преувеличивает все, что когда-либо сделал ему этот подлец, а за собой никакой вины и не припоминает. Тордис быстро смекнула, в чем дело, ведь она хорошо знала своего братца и его надменный нрав. Но ей не хотелось расспрашивать его о таком неприятном деле, и она сказала:
«Сейчас уже поздно что-либо советовать».
«А что ты можешь посоветовать?» — спросил Кодран.
«С горы сорвался камень, — говорила Тордис, — он вызовет большой камнепад. И его не остановить, если ты не смиришься. Сделай для своего соседа доброе дело, которого он не ожидает, а потом не говори о нем никогда».
«Я не знаю тому примеров», — начал сердиться Кодран.
«Они, конечно, есть, — сказала Тордис, — но тебе они и в голову не придут. Посему все свершится так, как идет, и будет ваша следующая встреча хуже всех предыдущих. Я вижу ненависть и гнев, и сдается мне, что за ними последуют пляска мечей и убийства».
«Ты хочешь сказать, что я погибну?» — спросил Кодран. Только сейчас он услышал то, что на самом деле хотел узнать, когда обратился к своей вещей родственнице якобы за советом.
Тордис долго молча смотрела на него.
«Не думаю, чтобы от этого был грохот на весь мир, — сказала она. — Но может статься, ты вернешься с победой, но вместе с тем сильно проиграешь».
Кодрану такой ответ показался странным, но больше он ни о чем не спрашивал.
Тем летом трава выросла плохо, и сенокос у многих был неудачный. По осени Оулав с Хунаветлир забил меньше скота, чем было бы разумно, и запасы сена у него подошли к концу еще до весны. Но он знал, что большие запасы сена еще остаются у Кодрана.
Оулав неожиданно нагрянул в Гиль-ay: он хотел купить у Кодрана сено. Но Кодран притворился, что у него у самого мало, — и не пожелал продавать. «Ты что, — спросил он, — собираешься один захапать все сено в стране?» Серебра Оулава он не пожелал, сказав, что в Гиль-ay своего серебра хватает. И не собирался он слушать обещания летом вернуть еще больше сена: неразумно надеяться на то, что вырастет на чужом лугу. Не желал он ни дорогих одеяний, ни других вещей, которые предлагал Оулав.
«Не хочу, — сказал Кодран, — чтобы в моем жилище топтались чужие!»
Тогда Оулав умолк. Он прикинул, что жители Гиль-ay не ожидают ничего плохого, а его собственные люди хорошо вооружены; так что он велел запереть домочадцев в постройке и взять столько сена, сколько нужно.
Когда это произошло, Торвальд упражнялся в стрельбе из лука. Потому об этом позоре и грабеже он узнал только со слов других. Но как бы то ни было, он не упустил возможность примкнуть к отцу, когда тот стал собирать людей, чтобы отомстить и за плащ, и за кита, и за выпитое пиво, и за покалеченного коня, и за украденное сено. Может быть, такая поездка и была глупостью и полным бредом, но еще глупее было трусливо остаться дома и никуда не ехать. Это знала и понимала даже Брингвет; и она осенила Торвальда крестным знамением, когда он собрался в свой первый бой с луком через плечо и коротким мечом на поясе. Ему было четырнадцать зим.