«А что такое «услышать молитву»? — спросила Феодора. — Я не молилась с тех пор, как умер мой маленький брат, о чем мне было молиться, если он не мог жить дальше?»
«Если ты молишься, — сказал Торвальд, — то начинаешь лучше понимать, кто ты и чего желаешь больше всего. А вместе с тем ты начинаешь лучше помнить обо всех, кому, как тебе кажется, нужна поддержка, да и, возможно, немного везения, чтобы с ними не случилось ничего плохого, и ты не пройдешь мимо них в следующий раз, когда увидишь их».
«Я и верю, и не верю... — сказала Феодора. — Вера может менять человека по-разному. Не забывай отца Ферапонта».
«Во зло можно обратить все что угодно, — сказал Торвальд. — Или во благо. В самом ли деле каждый должен возлюбить ближнего своего?»
«Христос пришел в мир тысячу лет назад, — сказала Феодора. — Почему же люди сейчас не лучше, чем тогда?»
«Лучше спроси, почему они не стали гораздо хуже, — сказал Торвальд. — Когда я был молодым и нетерпеливым, я мечтал: вот выйду я к народу, скажу веские слова, и весь мой народ как по мановению руки падет ниц, увидит новый свет и воздаст мне хвалу. Я был полон высокомерия и говорил так, будто мне дана вся власть и вся мудрость: если не прямо сейчас, то завтра. Теперь я знаю только то, что моя сила мала. Страдание преследует каждый шаг человека, и разгадка его тайны дается не сразу. Есть только одно средство совладать с ним: помогать нести бремя друг другу».
«Но тебе все время кажется, что ты несешь слишком мало, — сказала Феодора. — И ты никому не даешь понести твое бремя».
«Кто боится страдания, — сказал Торвальд, — делает себя меньше, чем ему уготовано быть».
«Тебе кажется, что ты кругом виноват, — сказала Феодора, — лишь по той причине, что ты недостаточно страдаешь. Тебе кажется предосудительным, что мы можем быть счастливы вместе, в то время как мир корчится в муках».
«Я этого не говорил», — сказал Торвальд и удивленно посмотрел на нее.
«Да, — ответила она, — но я это знаю. Ты веришь страданию больше, чем собственному счастью. Можно ли быть виновным в любви?» — спросила она.
Они сидели на лавке на помосте; она правильно спросила, правильно угадала, любовь придала ей чуткости. Она знала много такого, о чем он не говорил вслух, считывала с его лица, видела в его глазах; он касался ее так, словно она — чаша из хрупкого стекла, словно он не верил, что она все еще рядом с ним.
Им следовало опасаться окружающих, но Торвальд не придавал этому значения; он отрицал чье-либо право судить их. Он любил и не желал признаться самому себе в том, что нарушает Божеские законы. Не было такого, чтобы он возжелал жены ближнего своего, потому что ему и в голову не приходило, что Ингвар обладает Феодорой; для нее он был мертв, он не существовал, хотя в любой момент мог вернуться в Киев. Разве сам Христос не предпочел нарушить все законы, дабы не допустить, чтобы законы раздавили людские сердца?
«Я видел сон, — сказал он и обнял Феодору; легкий ветерок играл в ее волосах. — Мне приснилось, что ко мне пришла женщина, может быть, та, из ущелья. Но больше всего она была похожа на Богоматерь с одной иконы в Константинополе, лишь Ей одной я в трудную минуту мог рассказать, каково мне. Она не называла меня по имени, лицо ее было печально, она посмотрела на меня с упреком, а потом сказала строго: «Давно ты не обращался ко мне. Тебе больше нечего мне доверить?»
«А ты что ответил?» — спросила Феодора.
«Я хочу, чтобы ты была со мной», — ответил он.
Но он рассказал Феодоре не весь сон. Это правда, он ответил женщине из сна такими словами: «Я хочу, чтобы ты была со мной». На это она улыбнулась и сказала: «Просто ты хочешь, чтобы помощь всегда была у тебя под рукой». А еще они говорили о Феодоре, и он сказал: «Я нужен ей». — «Лучше признайся, — сказала женщина из сна, — что это тебе нужна она. Все, что ты делаешь, ты делаешь ради себя». Он склонил голову: Пречистая была права. Он сам осознавал это, даже во сне, хотя старался скрыть от себя это знание.
Глава 43
Для чистых все чисто
Феодора не признавала за Торвальдом никакой вины. Да и можно ли быть виновным в том, что ты счастлив?
«Блажен, кто не осуждает себя в том, что избирает»[78], — сказала она.
Они лежали бок о бок на ее плаще, укрывшись его балахоном, их ложе было зеленым и мягким, кроны деревьев склонялись перед ними под легким ветерком, белка, перелетавшая с ветки на ветку, все знала о них. Он подпер голову рукой и посмотрел на нее весело.