«Берегись апостола Павла, — сказал он. — Он велел женщинам молчать в собраниях».
Он взял длинную травинку и легонько провел по ее векам.
«Я отправляюсь в далекий путь», — сказал он и медленномедленно повел травинку по ее носу. Она поморщилась и оттолкнула его руку.
«Блаженна та, чей нос оставляют в покое», — сказала она, взяла его за бороду, притянула его к себе и поцеловала.
«А еще апостол Павел говорит, — сказал он, — что мужчине лучше не касаться женщины».
«Все мне позволительно...», — сказала она.
«...Но не все полезно», — завершил он.
Оба рассмеялись. На первый взгляд разговор их был легковесен, это была игра, но за ней скрывалось нечто, что придавало их словам иной, куда более серьезный оттенок.
«Как мог Павел сказать такую глупость, что не надо касаться женщины?» — продолжала она.
«Не все полезно, — повторил он. — Все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною[79]».
«Огонь любви есть Господень огонь, не правда ли? — сказала она. — Он создал нас такими, какие мы есть, и это хорошо весьма, — я для тебя, ты для меня. Мы как части одного тела, и хотя не у всех частей работа одинакова, каждая делает то, на что лучше способна».
«У каждой части тела работа не только одна, — сказал он. — Руками можно и перерезать человеку глотку, и жать колосья».
«Или ласкать меня, — сказала она. — Любовь не делает ближнему зла[80]».
Любовь, эта колдовская сила, переносила их в другой мир, поднимала к небесной выси, изгоняла из их жизни тревогу, устраняла, казалось, все возникавшие перед ними препятствия. И трудно им было удержаться, чтобы не задаться вопросом: «А делает ли вера то же самое?» И значит, было самое время Торвальду Страннику освежить в памяти слова Писания о том, что человек — священный дом Божий, а его тело — храм Духа Святого[81]? И никакие слова не были сейчас так ценны для него, как эти: «Для чистых все чисто»[82].
Для чистых все чисто — это означает, что один и тот же поступок не имеет постоянного места в вечности. Он и свят, и не свят, он и грех, и высшее служение, а может, ни то и ни другое. Объятия — это победа любви, богослужение в храме тела. Но также они могли быть и западней, улавливающей человека и стаскивающей его в черную зловонную яму, — кому было не знать этого, как Торвальду, которому был не ведом третий выбор: объятия безгрешные, но оскверненные привычкой? То, что происходило на ложе константинопольской потаскухи, где яростно визжали бесы, не имело ничего общего с чудом, бывшим между ним и Феодорой.
Для чистых все чисто — но только если в чистом человеке живет дух, который делает святым все, к чему только прикоснется, на что только подует. Понимание этого к каждому приходит по-своему, и потому оно всегда ново. Сколько их было до и после Торвальда — тех, кто искал Дух Святой в самом себе и своих деяниях? Идущий этим путем не знает, что произойдет с ним, и поэтому он сильно рискует. Вполне вероятно, что он угодит в темную пещеру, из которой не найдет выхода. Но Торвальд не мог знать о такой опасности, он был счастлив в своей блаженной слепоте, он верил, что нашел для себя тропу, идя по которой можно преодолеть пропасть между плотью и духом, мимолетным и вечным, святым и мирским. Если бы кто-нибудь шепнул ему, что он пересоздает Бога по своему образу и подобию, он бы не захотел понять этих слов.
«В древности, — говорил, он обнимая Феодору, — когда возникли небо и земля, искры Божественного света упали сверху и обосновались во всех вещах. Мы их не видим, мы считаем многое низким и презренным. Мы не знаем, что священные искры скрыты в каждой вещи, они будут находиться там в плену до тех пор, пока человек не впустит в себя святость, дабы наслаждаться ее светлой мудростью и спасти все вокруг себя — камни и дерево, еду и питье, дома и корабли, зверей и людей. Хвала Господу, ибо это в наших руках!»
Феодора знала, что он говорит о них, об их любви.
«Мне приснилось, — сказала она, — что я вышла на улицу, а там ярко светит солнце и тепло, хотя все покрыто снегом. В снегу лежали красные и синие кони и улыбались друг другу, как люди, и очень любезно говорили друг с другом. Но, к сожалению, я не понимала их языка».
Она не поняла этого сна, и он тоже, но оба ему обрадовались. Ее сны, казалось им, были как радостная весть — только они не могли распознать, в чем она состоит. Сны Торвальда были иного рода, его молчаливые опасения и невысказанные желания отражались в них так, что ошибиться в разгадке было сложно.
Ей снились синие и красные кони, беседующие на белом снегу. Ему приснилось, что к нему вновь явилась женщина, и сомнения быть не могло: это была Богоматерь с византийской иконы; Она была печальна, но исполнена теплой доброжелательности. Богоматерь подняла руку, словно указывая на Феодору, и сказала: «Торвальд, береги ее!»
81
См.: 1 Кор. VI, 19: «Не знаете ли, что тела ваши суть храм живущего в вас Святого Духа, Которого имеете вы от Бога...»