Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. «Еще немного, милосердный Боже, задержи это мгновение, дай мне насладиться им с чистой душой, свободной от расчетов и лукавства», — молилась она про себя.
Генрих пел, с радостью исполняя ее желание. На этот раз он пел только для нее, и даже Уилл Сомерс не решился вступить со своей партией.
Любить всей душой, быть верной своей любви… Если бы жизнь предоставляла такую возможность! Но вместо этого — расчет за каждым поцелуем, за каждой лаской.
Анна сидела с закрытыми глазами, и по щекам ее текли слезы. Должно быть оттого, что она очень устала сегодня. Эти упрямые лондонцы не выказывали особого почтения к ней во время церемонии, считая, видимо, что она незаконно берет на себя исполнение обязанностей королевы Екатерины. А впрочем, стоит ли боязливо оглядываться на кого-то, когда судьба так благоволит к ней? Впереди у нее блестящее будущее, и любая женщина позавидует ей.
Она услышала аплодисменты и почувствовала руку Генриха на своей.
— Теперь твоя очередь, если ты уже отдохнула, — сказал он и затем воскликнул нежно и удивленно: — Возлюбленная моя! Ты плачешь?
Анна открыла глаза и, улыбнувшись, смахнула слезы. Пусть думает, что это он вызвал их, если ему приятно так думать!
— Ваше Величество знает, что в стихах я не могу соперничать с вами. Я лишь попытаюсь усладить ваш слух своим голосом, — церемонно ответила она, стараясь вернуться в настоящее. — Но не так давно мне довелось прочесть одну книгу, и в ней были стихи, которые я никак не могу забыть. Они достойны того, чтобы переложить их на музыку. Генри, ты не можешь сделать это для меня?
Он улыбнулся ей дружески-снисходительно.
— Все что хочешь, только бы угодить тебе. Дай только услышать стихи.
Анна выпрямилась и, наморщив лоб, как будто с усилием вспоминая, начала:
— «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою:
Ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность».
— Продолжай, — подбодрил он ее.
— «…Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди!
Вот, зима уже прошла; дождь миновал, перестал;
Цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей».
Генрих хлопнул рукой по колену.
— Из этого можно сделать прекрасную вещь на два голоса! — воскликнул он. — В хоре Виндзорского собора есть замечательный тенор — Марк Смитон. Он может вести ту партию, где в стихах говорится о поющих птицах и цветах. А как там дальше?
— «Да лобзает он меня лобзанием уст своих! Ибо ласки твои лучше вина…
Голова его — чистое золото; кудри его волнистые…»[31] Волнистые… — начала спотыкаться Анна, стараясь убедительно изобразить смущение. — Увы, я забыла, как дальше.
Генрих резко вскочил, так что стул отлетел в сторону.
— Ты должна вспомнить!
Анна умоляюще сложила руки и с отчаянием взглянула на него.
— По крайней мере ты должна знать, кто это сочинил, — настаивал он, нетерпеливо расхаживая по комнате.
— Король.
— Ах так!
— Я хотела сказать, что стихи достойны гения Вашего Величества, — улыбнулась Анна.
— Кто из королей? — спросил он с неожиданно вспыхнувшей ревностью. — Может быть, Франциск?
Несмотря на то, что Анна старалась рассчитывать и контролировать каждое слово и движение, она не удержалась от смеха.
— Нет, не Франциск. Этот человек умер задолго до того, как ты обратил на меня внимание. Стихи написал царь Соломон.
Подойдя ближе, Генрих озадаченно и серьезно посмотрел ей в глаза.
— Тогда они должны быть из Библии, — заключил он.
— Да, из Библии, — ответила Анна.
— Но в них говорится о любви мужчины и женщины, а Священное писание — это книга о Боге.
— Если вы, Ваше Величество, не верите мне, то можете посмотреть перевод сами.
— Я пошлю за книгой к Тиндлю, — нахмурившись, строго сказал Генрих.
Анна сразу же поняла, что произошел переход от обычного человека к величественному монарху, которого она боялась, как и все остальные его подданные. Теперь надо быть вдвойне осторожной и собрать все свое мужество.
— Нет необходимости делать этого, — заметила она как бы между прочим. — У кардинала Уолси имеется экземпляр книги. У него в доме.