— И не нашли его?
— Что здесь искать? Отсюда ссылать некуда.
— Вас тоже могли раскулачить?
— Шестьсот оленей стадо у деда было.
Шестьсот оленей. Если олень — это как автомобиль, то дед Корнеева был очень богатым человеком.
— А кто такие батюры, Корнеев?
— Из Кудымкара пришли, — буркнул он. — Всё, кончай языком чесать, завтра опять затемно выйдем.
Он закрыл глаза и отвернулся к стене. Я достал из рюкзака туристскую карту Коми, нашёл Кудымкар. Намного южнее и западнее. Картина постепенно складывалась у меня в голове, и чем чётче она становилась, тем тревожнее мне делалось, тем яснее я понимал, что взялся за дело, которое может оказаться мне совсем не по силам.
Глава четвёртая
Арест
В конце января, поздно вечером, когда Ося сидела на диване в старой Яникиной рубашке, от которой всё ещё немного пахло Яником и которую она надевала только тогда, когда становилось совсем невмоготу, в дверь постучали. Ося сняла рубашку, набросила платок, открыла дверь, готовая ко всему. За дверью стоял Коля Аржанов.
— Что ж ты, Ярмошевская, даже войти не приглашаешь, — сказал он, неловко усмехаясь, и Ося посторонилась, пропуская его в комнату.
— Чаем напоила бы, что ли, — попросил он, сев к столу. — Я и гостинец принёс.
Ося поправила занавеску между спальной и жилой половиной, взяла чайник, отправилась на кухню. Когда вернулась, Коля стоял у книжной полки, разглядывал книги. На столе на бумажке лежали три конфеты «Мишка косолапый».
— Книжки у тебя больно заумные, — сказал Коля, не оборачиваясь. — Ни к чему это. Не надо выделяться.
— Я не выделяюсь, — ответила Ося, ставя чайник на стол. — Я читаю то, что мне интересно.
Он взял в руки увесистый том грабарёвской истории живописи[32], полистал, сказал:
— Прошлым живёшь, Ярмошевская. А жить надо будущим. Вперёд надо смотреть.
Ося не ответила. Он поставил книгу на полку, присел к столу. Она налила чай, положила конфеты на блюдечко — материн сервиз с сахарницей и вазой для конфет давно был продан.
— Работаешь в артели, в комсомол так и не вступила, общественной жизнью не живёшь, — сказал Аржанов. — Пора тебе пересмотреть своё поведение.
Ося опять промолчала. До встречи с Яником оставалось пятьдесят девять месяцев, их надо было как-то прожить.
— Я тебе который раз говорю, Ярмошевская, иди к нам на Путиловский. У нас многотиражка заводская, художники нужны. А ежели ты чего боишься, я могу тебе пропуск устроить, походишь по цехам, посмотришь, какие отличные ребята у нас работают.
— Я подумаю, — чтобы отделаться от него, пообещала Ося.
— Подумаю, подумаю, — передразнил он. — Нечего тут думать, Ярмошевская. Времена нынче суровые, работать надо, а не думать. А то, сама знаешь…
Ося не ответила, он глянул быстро, искоса, и ей вдруг сделалось его жалко. Он был болен той же самой болезнью и так же, как она, не хотел вылечиваться. Или не мог.
— Я вам очень благодарна, Коля, за помощь и за сочувствие, — сказала она. — Но я не могу и не хочу себя переделывать. Я никогда не стану одной из ваших отличных ребят.
— Почему? — медленно спросил он.
— Не получится. Вот вы сказали, что я выделяюсь. А я не выделяюсь, я просто другая. Мне другое интересно, меня другое радует…
— Хочешь сказать, я тебе не пара, — всё так же медленно произнёс он.
— Ну что вы, скорее уж я вам не пара. Да и разговор этот бессмысленный, у меня есть муж.
— Сегодня есть, завтра нет, — сказал он, недобро усмехаясь. — Ты что, вправду веришь, что такого контрика, как твой так называемый муж, наши органы отпустят?
— Уходите, — тихо сказала Ося. — Пожалуйста.
— Дура, — сказал он, поднимаясь. — Какая же ты дура.
Хлопнула дверь. Ося даже не повернулась, всё сидела у стола и думала. Аржанов был уже комсоргом цеха, хвастался на кухне, что лично знаком с Косаревым, главным комсомольцем страны. Его можно было бы попросить разузнать про Яника. Но у такой просьбы есть цена, и эту цену она не готова была платить. Яник никогда бы ей этого не простил.
Пару дней спустя её поймала в коридоре соседка, затащила в тёмный угол, за огромный ящик-ледник, которым зимой никто не пользовался, спросила в самое ухо, так что Осе стало неприятно от горячего несвежего дыхания:
— Ты чего такое с Колькой сотворила, он третий день зверем смотрит, того и гляди зарычит.
— Ничего, — ответила Ося. — Он звал меня на Путиловский, а я отказалась, вот и всё.
— Родилась юродивой и помрёшь юродивой. Ты знаешь, чего он вчерась по пьянке на кухне орал?
32
«История русского искусства» — шеститомник под редакцией художника И. Э. Грабаря, выпущенный в 1910–1916 годах издательством И. Н. Кнебеля.