Нас будили в 5:30, и мы должны были выскочить из постели и встать по стойке смирно. Когда охранник кричал «Раз!», нужно было снять ночную сорочку на счет «Два!» — сложить ее, на счет «Три!» — заправить постель. (Лишь две минуты на то, чтобы застелить постель трудным и замысловатым способом.) Все это время три надзирателя орали на нас «Шевелитесь!» и «Живо!».
Одевались мы тоже на счет: рубашка на счет «Раз!», штаны на счет «Два!», носки на счет «Три!», ботинки на счет «Четыре!». Любого шума, например, от упавшего ботинка или даже от шарканья им об пол, было достаточно, чтобы тебя отправили на работы.
<…> Когда мы спускались вниз, всех ставили лицом к стене по стойке смирно, руки по бокам, большие пальцы на уровне брючных швов, голова поднята, плечи назад, живот втянут, пятки вместе, взгляд прямо перед собой, чесаться или прикасаться к лицу или голове запрещается, нельзя даже шевелить пальцами[107].
Еще один пример можно найти в изоляторе для взрослых преступников:
Требовалось хранить молчание. Никаких разговоров за пределами камер, за едой или во время работы.
В камере нельзя было вешать никаких изображений. Смотреть по сторонам во время еды было запрещено. Хлебные корки можно было оставлять только на левой стороне тарелки. Заключенные должны были стоять смирно, держа кепи в руке, пока официальное лицо, посетитель или охранник не скроется из виду[108].
А также в концентрационном лагере:
В бараках на заключенных обрушивалась масса новых и обескураживающих впечатлений. Особенно придирались эсэсовцы к заправке нар. Бесформенные и сбитые соломенные тюфяки должны были быть ровными, как доски, рисунок на простынях — параллелен краям, валики под голову — лежать под прямым углом…[109] <…>
Эсэсовцы наказывали за самые незначительные нарушения: руки в карманах при холодной погоде, поднятый воротник пальто во время дождя или ветра, отсутствие пуговиц, крохотная дырка или пятнышко грязи на одежде, не начищенные до блеска ботинки… ботинки, блестящие слишком сильно (что означает, что их владелец отлынивает от работы), отсутствие приветствия, включая так называемую «небрежную позу»… Малейшие отклонения в одежде или при построении по росту, любое пошатывание, кашель, чихание — все это могло вызвать у эсэсовца приступ ярости[110].
В военных учреждениях могут регулировать способ укладки обмундирования:
Теперь китель, сложенный так, чтобы край был ровно по ремню. Сверху галифе, сложенное строго по размеру кителя четырьмя складками вперед. Полотенца сложены пополам — раз, два, три — и опоясывают эту голубую башню. Перед ней — прямоугольный кардиган. С каждой стороны — свернутая портянка. Сорочки упакованы и уложены парами, словно фланелевые кирпичи. Перед ними — подштанники. Между ними — плотные шарики из вложенных друг в друга носков. Наши вещмешки расправлены, на них выложены нож, вилка, ложка, бритва, расческа, зубная щетка, кисточка для бритья, пластинка для полировки пуговиц[111] — только в таком порядке[112].
Сходным образом о бывшей монахине пишут, что ей приходилось учиться не шевелить кистями рук и прятать их[113], а также приспосабливаться к позволению иметь только шесть определенных предметов в карманах[114]. Бывший пациент психиатрической больницы рассказывает о том, насколько унизительно было при каждой просьбе получать ограниченное количество туалетной бумаги[115].
Как указывалось ранее, одним из наиболее явных способов разрушения личной экономии действий является обязанность индивида просить разрешения или расходные материалы для мелких действий, которые во внешнем мире он может осуществлять самостоятельно, вроде курения, бритья, похода в туалет, звонка по телефону, траты денег или отправки письма. Эта обязанность не только ставит индивида в положение подчиненного или просящего, «неестественное» для взрослого, но и позволяет персоналу вмешиваться в его действия. Вместо немедленного и автоматического исполнения его просьбы сотрудники могут дразнить постояльца, отказывать ему, долго задавать вопросы, не замечать или, как рассказывает бывшая пациентка психиатрической больницы, просто отмахиваться:
Думаю, тот, кто никогда не был в столь же беспомощном положении, не сможет понять унижение, которому подвергается физически здоровая женщина, лишенная права оказывать себе простейшие услуги и вынужденная постоянно выпрашивать даже такие незначительные предметы первой надобности, как чистое белье или спички для сигарет, у медсестер, которые все время отмахиваются от нее со словами: «Через минуту, дорогая», и уходят, ничего ей не дав. Даже работники столовой, казалось, придерживались мнения, что вежливость по отношению к душевнобольным бессмысленна, и заставляли пациента бесконечно ждать, пока им надоест сплетничать со своими друзьями[116].
108
111
Button-stick (
112