1 августа.
Она говорит по-немецки почти без всякого акцента, но я никак не могу установить с ней контакт. Если она и отвечает на мои вопросы, то только „да“ и „нет“, избегая оставаться со мной наедине. Мать ее давно уже не встает с постели. Вилли советует мне поменьше церемониться с ними.
3 августа.
Варвары! Сегодня на Гроссерштрассе пала от истощения лошадь. Пока приехала машина, женщины и дети разрезали труп животного на куски и утащили с собой.
5 августа.
Из ставки фюрера сообщают, что вчера нашими войсками в упорных уличных боях взят Ставрополь. Я поделился этой новостью с Анной. Она молча ушла в свою комнату и через час вышла оттуда с покрасневшими глазами. Ее можно понять. Возможно, где-нибудь под Ставрополем ее брат.
7 августа.
Сегодня к ней пришла ее подруга по институту Софья. Черные вьющиеся волосы, характерный нос, подернутые влажным блеском глаза — настоящий семитский тип. Мне кажется, что для женщин их расы можно было бы сделать исключение, конечно, запретив им иметь детей. Это внесло бы некоторое разнообразие и в круг тех женщин, которые нас окружают на войне.
Пока была Софья, я все время испытывал волнение, опасаясь прихода Вилли и зная его нетерпимость в этом вопросе. Предчувствие меня не обмануло. Он зашел за мной по дороге в казино. „Что вы делаете в квартире немецкого офицера?“— спросил он, увидев Софью. У нее выступили на глазах слезы. Но в этот момент между Вилли и Софьей встала Анна: „Пока я здесь хозяина, никто не вправе спрашивать, кто ко мне приходит“.
8 августа.
Вилли говорит, что я напрасно жантильничаю с Анной. По его словам, достаточно ее припугнуть братом, и она сразу станет уступчивей.
9 августа.
Сегодня я увидел, как они с матерью едят хлеб с луком. Я уже предлагал Анне свою помощь, по она отказалась.
11 августа.
Ее трудно понять. Третьего дня она категорически отклонила мое предложение поддержать их продуктами, а сегодня сама обратилась ко мне за помощью. Правда, на этот раз речь шла о другом. Она умоляла спасти ее подругу Софью. Но что я мог ответить? Я сослался на существующий в Германии закон о защите чистоты немецкой расы. „Разве он предполагает организованные убийства женщин и детей?“ — спросила меня Анна. Я пытался разъяснить ей, что термин „убийство“ здесь, пожалуй, неприемлем. Речь, скорее, идет о национальной гигиене.
12 августа.
Оказывается, она обращалась по тому же вопросу и к Вилли. Он ответил ей, что это возможно только при одном условии. Я сказал Вилли, что это не по-товарищески.
13 августа.
С недавних пор я обратил внимание, что Вилли во всем старается быть похожим на фюрера. Завел себе такую же прическу, подстриг усы и даже говорить стал преувеличенно экзальтированно, опуская окончания слов.
22 августа.
Томми предприняли попытку пересечь Ла-Манш. Вчера на рассвете они сделали вылазку у Дьеппа. Из ставки фюрера передают, что неприятельские войска передовой волны в 6 часов 05 минут высадились на берег и попытались создать предмостное укрепление вокруг гавани. Однако в ближнем бою они были разбиты и сброшены в море. Вилли со свойственным ему остроумием говорит, что томми блестяще завершили купальный сезон.
27 августа.
Матери уже совсем не слышно в ее комнате. Анна продает свои платья на рынке. Но она все так же непреклонна. Гордость плебеев.
3 сентября.
Сестренка Луиза пишет, что над Берлином зачастили дожди. Перед моим отъездом на фронт мы с ней условились о шифре. Опять проклятые томми! Когда только у нас развяжутся руки в России?
4 сентября.
Умерла мать Анны. Теперь по ночам меня не будет беспокоить ее кашель.
19 сентября.
Я был уверен, что падение Сталинграда вопрос дней, но сегодня в „Ангрифф“ прочел статью военного обозревателя, которая меня настолько удивила, что я решил переписать ее в дневник.
„Берлин, 15 сентября. Говоря о борьбе за Сталинград, в Берлине подчеркивают, что с самого начала это сражение носит ожесточенный характер. Упорная оборона города и превращение его и окрестностей в гигантский укрепленный район и крепость — для Берлина не являются неожиданными. Уже во время германских операций в большой излучине Дона советскому высшему командованию стало ясно, что целью немцев является Сталинград.
Поэтому времени на укрепление города и близлежащих районов у большевиков было достаточно. Лихорадочно, днем и ночью, с помощью десятков тысяч людей из ближайших селений и городов Советам действительно в короткий срок удалось создать солидные укрепления и занять их своевременно подтянутыми огромными резервами. Неоднократно установлено, что в оборонительных боях принимает участие и гражданское население. Советские орудия поставлены прямо на улицах города, в балках и на том берегу Волги. Противотанковые пушки лают из каждой складки местности, танки ведут огонь с флангов, вражеские самолеты высыпают свой бомбовый груз, Катюши забрасывают гренадеров своими гостинцами, и среди залпов сухо бьют разрывы многочисленных гранатометов. Через этот шабаш наши пехотинцы должны пробираться вперед. Борьба приняла затяжной характер, и трудно предвидеть ее конечный результат. Остается уповать на провидение, и на доблесть наших храбрых солдат“.
23 сентября.
Луиза пишет, что над Берлином снова прошел ливень. Томми обнаглели. Статья в „Ангрифф“ не идет из головы. Неужели нам предстоит пережить вторую русскую зиму.
24 сентября.
Теперь Анна осталась одна. И чувствую, как у меня сильнее бьется сердце.
2 октября.
Сегодня она вдруг заявила мне, что ее отправляют в Германию. Она получила повестку с биржи. Я сказал ей, что еще не все потеряно. В офицерском казино я слышал разговор, что в лагерь военнопленных требуется переводчик. Но Анна со странной улыбкой ответила мне: „Пусть я лучше поеду в Германию“.
Оригинальное суждение! Я помню, как Луиза заплатила небольшой услугой оберштурмбанфюрору за то, что он избавил ее от трудовой повинности, — и от этого она не стала сколько-нибудь хуже? Теперь многие наши женщины так делают, оставаясь любящими женами и матерями.
4 октября.
Вилли говорит, что нашу дивизию перебрасывают на Терек. Что-то ждет меня впереди?»
Когда Дмитрий Чакан отдавал Луговому поднятую им в блиндаже книжечку в коричневом кожаном переплете, тот занят был допросом захваченного ночью в плен денщика командира 13-й германской танковой дивизии генерал-майора фон де Шевелери. Сам генерал в последнюю минуту успел ускользнуть из Лепилина на машине, но денщика никто не догадался разбудить. Луговой рассчитывал кое-что узнать от него, но этот здоровенный немец оказался просто-напросто болваном. Он даже не знал по фамилиям командиров полков 13-й дивизии.
— Кто командир четвертого? — по-немецки спрашивал его Луговой.
— Фон… фон… — Денщик испуганно косился на Дмитрия Чакана, которому вздумалось затеять с ним недвусмысленную игру из-за плеча Лугового.
— Хаке? — подсказывал Луговой.
— Ja, Ja![13] — обрадованно кивал денщик.
Ничего не подозревающий Луговой с брезгливостью смотрел на его нервически вздрагивающие ляжки. У этого откормленного животного не оказалось ни капли мужества. Попав в плен к казакам, он окончательно пал духом. Еще в детстве он много слышал о них от своего отца, солдата армии кайзера, и теперь не сомневался в том, какая ждет его участь.
Но и Дмитрию Чакану в свою очередь все меньше нравилось, как командир полка разговаривает с этим откормленным немцем. Дмитрий уже давно бы заставил его развязать свой язык. Если еще можно было с уважением относиться к тем немцам, которые, попадая в плен, держали себя с достоинством, то у этого генеральского прихвостня страх отшиб последний разум. И все больше поддаваясь чувству презрения, Дмитрий из-за плеча Лугового стал делать денщику выразительные знаки. Лицо денщика волна за волной омывала бледность. Он отчетливо видел, как этот молодой казак с недобрым лицом, судя по всему офицер, складывает из пальцев петлю.