Когда человек пытается толковать или просто пересказывать Евангелие, его речь более говорит нам о нем самом, чем о Евангелии. Выбор комментируемых мест и сам комментарий, интонация разговора и конечные выводы — все это зависит от опыта и культуры человека. И тот факт, что у нас есть не одно Евангелие, а четыре, и называются они — “Евангелие от… “ — уже само это говорит о том, что любой пересказ Благой Вести Христа неизбежно интерпретативен. Можно даже сказать с большим усилением: если бы кто-то мог ежедневно прочитывать Евангелие целиком, то он каждый день читал бы его с несколько новым пониманием, ибо под воздействием Богодухновенного текста сам читающий меняется, растет, умудряется. Вот почему Церковь призывает всех регулярно читать Священное Писание.
Однако важно еще учесть насколько близко понимание данного читателя собственно Божиему, Авторскому Замыслу Священного Писания. Ведь искусство механического переконструирования классического текста известно давно. В эпоху поздней античности появился даже особый жанр “гомероцентонов”: желающие из поэм Гомера выдергивали отдельные строки и с их помощью составляли вполне негомеровские сюжеты. Из Вергилия некий Осидий Гета смастерил собственную трагедию “Медея.” Соорудить внешне эффектный самодел из Библии тоже не составляет труда. Уже святой Ириней сравнивает еретиков с создателями гомероцентонов или с людьми, которые составляют образ собаки или лисы из кусочков мозаики, которая представляет царя (Против ересей, 1-9-4 и 1-8-1).
На какие строки Библии обращает внимание проповедник или богослов — зависит от его личной установки и духовного опыта. Особое значение этот опыт (то есть степень внутренней христианизации сердца и ума проповедника) приобретает при сопоставлении ветхозаветных предписаний и евангельских заповедей. Какие из ветхозаветных установлений остались в силе после пришествия Благодати — классический предмет богословских споров (можно напомнить хотя бы требование адвентистов седьмого дня отказаться от празднования воскресенья ради соблюдения субботы). Потому и наставляет апостол Петр, что “никакого пророчества в Писании нельзя разрешить самому собою” (2 Петр. 1:20).
В семинарском фольклоре ходит рассказ о нерадивом ученике, которому на экзамене по латыни предложили перевести с латыни слова Христа: “Дух бодр, плоть же немощна” (spiritus quidem promptus est, caro autem infirma). Ученик, который, очевидно, грамматику знал лучше, чем богословие, предложил следующий перевод: “Спирт хорош, а мясо протухло”! Итак, как перевод, так и истолкование текста всегда зависят от духовного опыта человека.[87]
И нетрудно догадаться, что грек, еврей или египтянин третьего века слышали в Евангелии нечто иное, чем, скажем, американец двадцатого века. А если эта разница неизбежна — то как выбрать интерпретацию, которая и исторически и духовно была бы адекватна вере первых христианских общин?[88]
Православие сквозь века пронесло то осмысление проповеди Иисуса из Назарета, которое они почерпнули от первых поколений христиан. Конечно, этот изначальный опыт обогащался и дополнялся, что-то в нем временами слабело, а другое вспыхивало ярче — но эта непрерывность понимания сохранена.
И человек, который возьмет в руки беседу “О смысле христианской жизни” святого XIX века Серафима Саровского или сборник речений преподобного Силуана Афонского (ХХ век), и сравнит их с беседами преподобного Макария Египетского (IV век) или Игнатия Богоносца (II век), согласится с замечанием О. Мандельштама о том, что “у каждой истинной книги нет титульного листа.” Православный может читать Златоуста — и даже не догадываться о том, в каком веке жил этот учитель; он будет читать Ефрема Сирина и не осознавать, что держит в руках труд не грека и не русского, а сирийца… Вообще это действительное чудо, что православная экзегетика смогла сохранить свою самоидентичность на протяжении двух тысячелетий и на пространстве десятков народов и культур. Чудо состоит в том, что, будучи образом миропонимания, взращенным в совершенно определенной и специфичной культурной среде (Восточная Римская Империя), православие не закоснело в ней, а смогло вдохновлять совершенно разные народы и порождать новые культуры. Византия осталась в прошлом. Церковь живет и ныне.
87
При желании у святого Василия Великого можно вычитать почти Веберовский призыв к тому, чтобы "углубляясь в теологию не оставляли в пренебрежении экономики" (в русском переводе, конечно, стоит богословие и домостроительство). - святой Василий Великий. Письма. // Творения. Ч. 6. С. 30.
88
В. Бибихин рассказывает случай бессознательного искажения смысла Евангелия одним современным переводчиком. Он решил дать свою интерпертацию евангельским словам: "Исходящее из уст выходит из сердца, и это загрязняет человека. Потому что из сердца исходят злые размышления, убийства, ложные доносы, сквернословие". Итак, "переводчик решил исправить не текст — текст здесь не имеет разночтений, и он одинаковый у Матфея и у Марка — а мысль: наверное, говоривший имел в виду, что из сердца исходят все же не сами убийства, непристойности, скверна, а злые помыслы об убийстве и т. п. Переводчик соответственно вклинил в текст слово "помыслы". Для современного сознания мысль и слово — это всего лшиь мысль и слово; мало ли что "вышло из уст"; до убийства еще далеко. Однако Христос сказал то, что сказал. Не будущие поступки, а сами злые сердца в себе и своим словом делают все это — убивают, крадут, блудят. Движение сердца и языка есть поступок. Средневековье, конечно, читало это место именно так, как стоит в Евангелии, без разжижения. Было ясно, что у самых корней слова притаился убийца человека, он готов прокрасться в слово, и тогда оно выйдет в мир вредоносным" (Бибихин В. В. Философия языка. — М., 1993, С. 329). Конечно, это вряд ли пример именно конфессионального искажения смысла Евангелия. Скорее здесь искажение, идущее просто от "духа времени". Но ведь чем менее укоренена та или иная христианская конфессия в традиции — тем меньше ее способность сопротивляться этому "духу". Чем менее внимательно ее богословы вглядываются во всевековой соборный церковный опыт слышания Евангелия, тем больше они — незаметно, быть может, даже для самих себя — навязывают свои стереотипы, свои предпочтения, опасения и упования древним людям Библии.