Не на каждом церковном лотке есть Евангелие, но на каждом — множество репринтных изданий, своим обилием ясно заявляющих, что их распространители намерены столь же репринтно воспроизвести дореволюционную, или даже допетровскую Русь. [236] Большинство же книг посвящено двум темам: величие былой России и близость антихриста. Но можно ли в религиозно одичавшей стране, давно забывшей о своем былом православии, искусственно насадить стиль жизни, который был полезен в века всеобщего религиозного единодушия? Не воспроизводим ли мы прежде всего предреволюционную ситуацию? Не воспроизводим ли мы те болезни церковной жизни, которые сделали возможной русскую Катастрофу?
Путь современного священника.
Казалось — в России появится поколение священников, сердцем прочитавших Достоевского, появится плеяда богословов, впервые почувствовавших правду Христа через возмущение ложью Великого Инквизитора… Каждый священник современной Русской Православной Церкви прошел через выбор веры, через горнило сомнений. Даже если он из верующей и священнической семьи — неоднократно ему приходилось становиться на развилке и выбирать между легким “комсомольским” путем и неизвестностью служения вере. Каждый может вспомнить и о том, как дороги и близки были ему в те времена все, кто сказал хоть что-то доброе о христианстве и Церкви. Большинство нынешних священников пришло к вере не через чтение “Добротолюбия” и иных монашеских книг, а через мысль, в известной мере, путаную, но честную и страдающую Достоевского, Бердяева, Булгакова…
Да, появился в семидесятых-восьмидесятых ручеек людей, с университетских скамей переходивших в Церковь. Было время, когда в Москве самым образованным слоем были церковные сторожа и чтецы. И что же? Сложившийся церковный обиход, уже привыкший к прокрустову ложу дозволенных “требо-исправлений,” “поглощал в себя свежие силы, колоссальный по своим возможностям интеллектуальный, нравственный и культурный материал и… “переваривал” его на свой лад, используя реально этот потенциал лишь на долю процента, но ломая и “воспитывая” конформистов системы, а иногда и негодяев в рясах.”[237]
Наплыв сектантства.
В результате по сравнению с размахом деятельности протестантов, последствия деятельности православных молодежных движений просто незаметны. Только т. н. “Церковь Христа” (это лишь одна из десятков сект) собирает больше молодежи на свои воскресные собрания, чем Православное молодежное движение на свои годичные съезды. В провинциальных городах России, в чем несложно убедиться, в воскресенье в православном храме на службе присутствует не больше людей, чем на собраниях сектантов. Да и в Москве весной 1994 года число приходов одной только корейской миссии (объединяющей пресвитериан и баптистов) достигло 150 — то есть сравнялось с числом приходов Русской Православной Церкви. А ведь есть еще американские миссии, есть просто российские протестанты, есть — помимо баптистов — десятки приходов адвентистов, пятидесятников, харизматиков, иеговистов…
В том протестантизме, который сейчас завоевывает Россию, нет той глубины и даже дерзости и свободы мысли, которая была у православных мыслителей первого тысячелетия и нашего века. Билли Грэм — это не Григорий Богослов и не Флоровский. Нет в стадионных тусовках высокой красоты и благодатности Литургии. В листовочных призывах к немедленному “покаянию” нет того знания безмерности человеческой души, которую православие открыло преподобному Макарию Египетскому и Достоевскому. Но тем более жаль, что наша неспособность свидетельствовать о сути Православия отталкивает молодежь в мир “бапсомола”…
Оставим сейчас в стороне политические, финансовые и прочие причины успеха протестантских миссий в России.[238] Надо же нам задаться и вопросом: “а мы-то что делаем? Почему наше слово не достигает человеческих сердец?”
Как бы ни были “зловредны” разрушители православия — они не более чем микробы. Болезнь проявляет себя лишь тогда, когда ослаб сам организм. Каждый из нас носит в себе едва ли не все болезнетворные микробы — но для того, чтобы в конкретном организме проявилась конкретная болезнь — нужна ослабление именно этого тела. И если столь успешно действуют секты в России — значит, больны и слабы мы.
Наши “книжники и фарисеи.”
Как христиане (как христиане — не как русские!) — мы действительно “Новый Израиль.” Поэтому к нам относятся не только библейские благословения, но и библейские же проклятия.
236
Репринтные издания готовы воспроизводить любую книжку, если на ней есть штамп прошловековой духовной цензуры. Три года назад Лавра переиздала брошюру, в которой говорилось, что священнику разрешается нарушить тайну исповеди, если кающийся признавался в замысле против общественного порядка. Позднее была переиздана брошюрка "О смысле ежедневного Богослужения", в которой в полном согласии с католическим вероучением утверждалось, что Христос приносит Себя в жертву Отцу, а не всей Троице, то есть прямо оцененное как еретическое Константинопольскими Соборами XII века. В 1993 г. Валаамский монастsрь издал "Иллюстрированную историю религий" под ред. Шантепи де ла-Соссей. Эту книгу стоит охарактеризовать словами Розанова: "Это есть собственно, иллюстрированный каталог какого-то музея религиозных древностей. Она читается, но с какой тоской и безнадежностью! Непонятно, как возникла религия, то есть известная настроенность души. История религии есть не каталог имен, но нить самого интимного, внутреннего развития человечества: она вся состоит из трогательного, глубокого, из каких-то тайных просветлений совести, сердца, позднее всего — ума. Теперь представьте, что ко всему этому отнеслись, как к трупу". (
237
Курикалов Ю. К торжеству соборности… из царства антихриста? // Посев N. 6, 1993. С. 96.
238
Наблюдая многообразие миссионерских практик всевозможных сект, я пробовал найти разные объяснения их успеху. В конце концов, казалось мне, если у них есть какая-то общая методика живой проповеди, почему бы не перенять ее и не применить для православного свидетельства. Но в том-то и секрет, что никакой общей методики в разных по вероучению, но одинаковых в своей способности быстро достигать пика популярности сектах — нет. Проповеди протестантов скорее динамичны и зрелищны. Напротив, собрания секты парабуддистской секты Аум Сенрике заунывны и скучны. В "Богородичном центре" четырехчасовые проповеди "пророка Иоанна" построены вопреки основному закону гомилетики ("проповедь усваивается, если длится не больше 25 минут"), а Марину Цвигун из "Белого братства" вообще никто не видел проповедующей. При всей разности методик эффект все же получался общим: люди отдавали себя и свой разум в повиновение проповедникам. Этот результат я не могу объяснить ни психологически, ни социологически. Лишь один ответ мне кажется подходящим — богословский. Проповедь сект столь успешна потому, что лукавый им не мешает. Православный проповедник ведь почти никогда не беседует с человеком один на один. За спиной слушателя почти ощутимо стоит "дух сомнения", который влагает в его ум самые невероятные, глупые и взаимно противоречивые аргументы — лишь бы не допустить его согласия с православным словом. Бывает, один и тот же человек за два часа беседы в своей полемике с православием готов встать и на сторону старообрядцев, и на сторону католиков, он будет высказывать предпочтение и буддизму и протестантизму. Он готов отождествить себя с любой религиозной или антирелигиозной системой мировоззрения — лишь бы защитить себя от голоса совести и Евангелия. Массовый успех сектантов означает, что этого барьера они не встречают. Значит, кому-то их деятельность выгодна. Секты — разные. Враг Церкви — один.