Трагедии

СКРЕБНИЦА [307]

Господину Хофту, стольнику Мейдена.

Как, стольник, возросла людского чванства мера,
Что верою себя зовет любая вера!
Религий множество — неужто навсегда?
Неужто не в одной, всеобщей, есть нужда?
Потребны ль господу такие христиане,
Со словом божиим не в сердце, а в кармане?
И как не помянуть речение Христа [308]
О тех, не сердце кто приблизил, а уста?
Спасителю нужна душа, а не цитата,
10 Что приготовлена всегда у пустосвята;
Подобна братия премерзкая сия
Повапленным гробам [309], исполненным гнилья.
Был не таков, о нет, отец голландских граждан [310],
Кто в качестве главы народом был возжаждан,
Кто внешностью благой являл благую суть, —
И вот, после того, как он окончил путь,
Мы сетуем о нем, скорбя неизмеримо:
Коль с кем-то он сравним — то с консулами Рима,
Что целью числили раденье о стране, —
20 Был землепашца труд тогда в большой цепе,
А золотой посул из вражьего вертепа
Ценился менее, чем жареная репа [311].
Таким его навек запомнил город мой —
С морщинистым лицом, зато с душой прямой.
Как не почтить теперь тебя с печалью жгучей,
Опершийся на трость державы столп могучий!
Уж лучше никогда не вспоминать бы мне
Дни Катилины, дни, сгоревшие в войне [312];
Ты посвящал себя служенья доле славной,
30 Когда твою главу главарь бесчестил главный [313], —
Ты был бестрепетен и не щадил трудов,
Спасаючи сирот, изгнанников и вдов.
Ты не искал вовек ни почестей, ни денег,
Не роскоши мирской, а милосердья ленник,
Всем обездоленным заботливый отец —
Зерцало честности, высокий образец!
Вовек ни в кровь, ни в грязь не окунал ты руки,
Ты ни одной мольбы не приравнял к докуке,
С которой мыслию оставил ты людей?
40 Коль ты глава для всех — то обо всех радей!
Да, мог бы Амстердам тебя возвысить вдвое,
Возьми он в герб себе реченье таковое, —
Сим принципом навек прославился бы град,
Поскольку следовать ему ценней стократ,
Чем обладать казной реалов и цехинов, —
Страна бы процвела, преграды опрокинув.
Когда б нам не одну иметь, а много глав,
Испанцам убежать осталось бы стремглав,
Воскреснуть бы пришлось велеречивцу Нею [314],
50 Чтоб, мощь узрев сию, склониться перед нею,
На перекладинах, столь безобидным впредь,
Пиратам Дюнкерка [315] висеть бы да висеть,
И кто же посмотреть при этом не захочет
На капера, что нам сегодня гибель прочит,
Что с наших рыбаков дань жизнями берет,
И всюду слышен плач беспомощных сирот
И безутешных вдов, что у беды во власти, —
В корыстолюбии причина сей напасти,
Что выгоду свою за цель велит почесть, —
60 Коль выражусь ясней — меня постигнет месть,
Позор иль даже казнь за разглашенье истин.
Защитник истины повсюду ненавистен.
Их мудрость главная — помалкивай, кто сыт.
И я бы ей служил, да сердце не велит, —
Она крушит мою земную оболочку,
Так юное вино разламывает бочку.
Неисправимец, я исправить век хочу,
Век, что себя обрек позорному бичу,
Наш век стяжательства, наш век злодейских шаек,
70 Клятвопреступников, лгунов и попрошаек.
Когда бы жил Катон [316] еще и до сих пор,
Как стал бы яростен его державный взор,
Узревший этот век, погрязший в лжи и войнах,
Смиренье нищее всех честных и достойных,
И власть имущества плутов, имущих власть.
Он возглаголал бы: "Сей должно ков разъясть!
Сей должен быть корабль на путь наставлен снова!
Сместить негодного потребно рулевого,
Что корабля вести не в силах по волнам,
80 Подобный увалень лишь все испортит нам, —
Покуда больших бед не сделал он — заране
Я за ухо его приколочу к бизани!"
Коль был бы жив Катон — не знать бы нам скорбен,
Но нет его — и мы все меньше, все слабей,
И диво ли, что нас враги опередили [317],
Пока стояли мы средь моря, в полном штиле,
Полуразбитые, почти что на мели.
При рулевых таких — плывут ли корабли?
И можно ль осуждать безнравственность поступка
90 Того, кого несет к земле ближайшей шлюпка?
Но отрекаться я от тех повременю,
В чьем сердце место есть сыновнему огню,
Любви к отечеству: они, как жемчуг, редки,
Когда на серости — парадные расцветки;