Одиссей
В опасности мы были, и в большой.
Гекуба
Униженно ты обнял мне колени...
Одиссей
И замерла в плаще твоем десница.
Гекуба
Но я дала уйти тебе, ты помнишь?
Одиссей
И это солнце видеть до сих пор.
Гекуба
Что молвил ты тогда, мой раб смиренный?
Одиссей
250 Каким нужда не выучит словам!
Гекуба
И замыслов тебе не стыдно злобных?
Сам признаешь ты, что спасен был мною,
И вот — взамен расплаты честной, злом,
По мере сил, ты воздаешь за ласку!
Неблагодарно семя ваше — вы,
Народные витии;[194] лучше б вас
И не встречала я... Толпе в утеху
Друзей сгубить готовы вы... Но где ж
Тот довод умный, что на дочь мою
Кровавый войска приговор направил?
260 То был ли благочестья долг — могильный
Холм человечьей кровью обагрять,
Холм, на котором тельчья кровь уместней?
Иль это месть Ахиллова убийцам
Его, и правая, по-вашему? Ребенок
Мой ни при чем тут все-таки. Пускай
Елены бы потребовал для гроба
Пелеев сын убитый; не она ль
Его вела на Трою и сгубила?
А если меч ваш выбирал красой
Меж пленными отмеченную, также
На холм идти не нам: Тиндара дочь
270 Всех красотою превзошла, виновна ж
Всех боле пред ахейцами она.
Вот мой ответ, о царь, на суд ахейский.
Но выслушай, чего Гекуба ждет
В оплату за свое благодеянье.
Ты подтвердил, что ты руки моей
И щек моих с мольбой касался старых,
Я то же делаю теперь. И жду
Возврата милости. Молю тебя:
Из рук моих не вырывай дитяти,
Не убивайте неповинной. Мертвых
Вокруг меня так много. В ней одной
Моя отрада. Поглядишь — и муки
280 Забудешь, молодея: мне она
И город, и кормилица, и посох,
И поводырь. О сильный, крепких сил
Не отдавай дурным страстям. Ты счастлив,
Но разве счастье вечно? Вспомни, мой ли
Удел завиден не был?.. А теперь...
День, день один все счастье отнял... Сжалься ж,
О милый мой, молящую почти.
Вернись, о царь, к ахейцам, убеди их
И объясни, что оскорбят богов,
Убивши жен, которых уж когда-то
290 У алтарей простили... Сжалься... Сжальтесь...
Свободного ль, раба ль убить, у вас
Ведь равный грех,[195] не правда ли? О, требуй...
Не надо слов искусных: обаяньем
Своим ты греков покоришь сердца.
Из уст безвестных и вельможных уст
Одна и та же речь звучит различно...
Корифей
Природы нет среди людских настолько
Бесчувственной, чтоб на твои стенанья
И вопли не ответила слезой.
Одиссей
Ты ослепить даешь себя, Гекуба,
Разгневанной душе, и оттого
300 Разумные слова считаешь злыми.
Спасен тобой, я заплатить готов
Тебе услугой той же, и от этих
Не отрекаюсь слов; но и других,
Произнесенных мною всенародно,
Я тоже не забыл, и вот они:
Когда из Трои первый между нами
Потребовал себе царевны, мы
Пожертвовать должны ее. Ведь этим
Болеют столько городов, что муж —
И добрый и усердный — удостоен
Не большей чести ими, чем ничтожный.
А нам, жена, великого почтенья
Предмет — Ахилл: прекраснейшую смерть
310 Он за Элладу принял. Стыдно было б
Услуг от друга ожидать, пока
Он видит солнце, и ему ж в загробном
Желанье отказать... А дальше что ж?
Иль думаешь, что если бы опять
Пришлось войска нам созывать на битву,
Все так бы и пошли без размышленья?
Нет, не один подумал бы: «Себя
Не лучше ль будет поберечь? Трудиться,
Пожалуй, и не стоит, если нет
Почета опочившим от Эллады».
Да взять меня. Покуда жив, не надо
Мне многого — доволен малым я;
Но страшно, как подумаю, что гроба
320 Достойного не получу:[196] надолго
Ведь эта честь... Ты говоришь, жена,
Что жребий твой плачевен. Но в Элладе
Не то же ли? Есть матери у нас
Счастливые не более тебя,
И старики, и женихов прекрасных
Лишенные невесты. Мало ль тел
Покрыла пылью Ида? Духом падать
Ты не должна. Не вынуждай и нас
Глупцами стать и витязям убитым
Отказывать в почете. Пусть у вас,
У варваров, не будет уваженья
330 От друга другу, пусть на поле брани
Вас славная не восхищает смерть —
Я буду рад. Тогда навеки счастье
Элладу осенит, а вам воздастся
Согласно вашим помыслам, жена!
Корифей
О, рабство! Сколько зла в тебе, увы!
Неправдою осилена, а терпишь!
Гекуба
вернуться
195
Ст. 291—292. Свободного ль, раба ль убить, у вас ведь равный грех... — Намек на афинское уголовное право, в равной мере преследовавшее за убийство свободного и раба.
вернуться
196
Ст. 320. Одиссей выдвигает в качестве довода характерное для гомеровских героев стремление к посмертной славе; здесь, однако, «героическая» мораль находится в резком противоречии с обликом хитрого демагога.