20. И вот, дабы опровергнуть подобного рода толкования, я намерен разрушить их первооснову, а именно утверждение, что пророки все проповедовали, употребляя образы (imagines). Ибо, в таком случае, – если бы не возвещалось нечто действительное (veritates), из которого заимствовались образы, – нельзя было бы различить и сами образы. Или, лучше сказать, если бы существовали только изображения, то чем был бы предмет изображения? Зачем подносить к себе зеркало, если нигде нет лица? Так что не все – образы, но есть и действительное; не все – тени, но есть и тела, и о Самом Господе мы имеем предсказания, которые яснее любого света. Ведь и Дева зачала во чреве не образно и родила Эммануила, Бога с нами (Ис. 7:14; Матф. 1:23), Иисуса, не иносказательно. И если Он силу Дамаска и добычу Самарии (Ис. 8:4) должен был получить иносказательно, то на суд с пресвитерами и князьями народа (3:14) должен был прийти в буквальном смысле. Ибо волновались племена в лице Пилата и народы замышляли тщетное в лице Израиля; восстали цари земли – Ирод, и правители соединились вместе – Анна и Каиафа[179]– против Господа и Христа Его (Пс. 2:1–2). Он, как овца, был веден на заклание и, как агнец перед стригущим – пред Иродом – был безгласен, Он не открывал уст Своих (Ис. 53:7). Спину Свою Он отдавал бичам, щеки рукам, и лицо Свое не отворачивал от плевков (50:6). Он был причтен к злодеям (53:12), пронзен был в руки и ноги, допустил бросание жребия о своей одежде (Пс. 21:17; 19), выпил горький напиток (68:22), смеющиеся кивали на Него головами своими (21:8), после того как Он был продан изменником за тридцать серебренников (Зах. 11:12). Какие тут фигуры у Исайи, какие образы у Давида, какие намеки у Иеремии? Даже великие деяния Его не предвозвещались в притчах. Или разве слепым не открывались глаза! Разве язык немых не получил дара слова? Разве сухие руки и расслабленные ноги не укреплялись? Разве хромой не скакал, как олень (Ис. 35:5–6)? Хотя мы, обыкновенно, толкуем эти слова духовно, относя их к душевным недугам, исцеленным Господом, но они исполнились и применительно к телу, а это значит, что пророки предсказывали в том и другом смысле, причем большая часть их речений, несомненно, откровенна, ясна и свободна от всяких туманных аллегорий. Когда они провозглашают гибель народов и городов, Тира, Египта, Вавилона, Идумеи, Карфагенских судов; когда говорят о наказаниях и наградах самого Израиля, о его пленении, восстановлении и последнем его гибельном рассеянии[180], – кто предпочтет здесь иносказание буквальному смыслу? События заключены в письменах, а письмена читаются в событиях. Итак, форма пророческой речи не всегда и не во всем иносказательна, но только иногда и кое в чем.
21. «Но если, – говоришь ты, – иногда и кое в чем это бывает, то почему и провозвестие воскресения не должно пониматься духовно?» – Потому что многое свидетельствует против этого. Во-первых, каков смысл весьма многих Божественных книг (instrumenta), которые так ясно свидетельствуют о телесном воскресении, что не допускают намека на образное его понимание? Но в любом случае было бы справедливо, как мы выше указали, судить о сомнительном по несомненному, о темном по ясному, – дабы, по крайней мере (по несогласии несомненного и сомнительного, ясного и темного) вера не погибла, истина не подверглась опасности, и Само Божество не порицалось за непостоянство. Невероятно, далее, чтобы то важнейшее таинство, которым скрепляется вся вера, на которое опирается все учение, было двусмысленно возвещено и неясно выражено. Ведь если надежда на воскресение оставляет сомнение в награде и наказании, она никого не склонит к религии, особенно такой, которая открыта общественной ненависти и враждебным приговорам. Всякое дело сомнительно, если сомнительна награда, всякий страх ложен, если сомнительна опасность. Но и награда, и опасность лишиться ее зависят от исхода воскресения. Если временные, местные и частные приговоры Бога относительно городов, народов и царей так ясно возвещены пророками, то почему же Его вечные распоряжения, общие для всего рода человеческого, должны быть лишены света? Чем они важнее, тем должны быть и яснее, – чтобы их считали более важными. И я полагаю, что Богу нельзя приписать ни недоброжелательства, ни лукавства, ни изменчивости, ни высокопарности, чем обыкновенно грешат обнародуемые торжественные указы.