ГЛАВА 25
В Цинциннати цирк Вудс-Вэйленда приехал в середине августа, жарким душным днем. Утреннее солнце, нагрев туго натянутый брезент, превратило верхнюю часть шапито в кипящий ад. Папаша Тони, который вместе с Томми проверял центровку на вершине аппарата, утер лицо платком.
— Странно, да? В холодную погоду тело движется медленно, но и в жару почему-то тоже, — он заткнул платок обратно за пояс. — Томми, на этой трапеции лента влажная. Возьми ее вниз, пусть перемотают.
Томми ловко, как обезьяна, соскользнул вниз. Когда он вернулся обратно с заново обмотанной перекладиной, Папаша по-прежнему неподвижно сидел на мостике.
— Папаша Тони, что случилось?
— Ничего, просто жара… come un forno.
Старик снова мотнул головой, и Томми насторожился. Папаша, зная, что Томми с трудом понимает итальянский, с ним всегда говорил по-английски.
— После полудня будет хуже. Как-то мы выступали у Старра в точно такой же день, и Рико прикрепил термометр к ловиторке. В конце номера он показывал 135 градусов[2]. Меня волнует металл — он отвердевает в такую жару. Поэтому и упали Джо и Люсия… Из-за металлического кольца на стропе их трапеции.
Теперь Томми перепугался по-настоящему. Папаша Тони придерживался железного табу насчет разговоров о несчастных случаях вблизи аппарата.
Пожалуй, это было его единственное суеверие.
— Боюсь, вам нехорошо, Папаша. Давайте я помогу вам спуститься.
— В тот день, когда я не смогу сам спуститься по лестнице, ragazzo, можешь сразу вызывать гробовщика, — раздраженно проговорил Папаша, встопорщив усы. Потом снова вытер лоб и руки. — Не обращай внимания, я знаю, что ты желаешь мне добра, сынок. Я, пожалуй, спущусь и выпью чего-нибудь холодного.
Он встал и ласточкой спрыгнул в сетку.
Но Томми не успокоился. В кухне он подкараулил Анжело.
— Слушай, можешь уговорить Папашу Тони остаться внизу? Мы были этим утром на аппарате, и мне показалось, что он сейчас потеряет сознание.
Анжело хохотнул:
— Ты и сам падал в обморок, и мы сразу загнали тебя обратно наверх.
— Я знаю, но жарища сегодня просто дикая.
Анжело не был там, не видел измученного лица Папаши, не слышал, как хрипло тот дышал в убийственной жаре под куполом.
Мужчина посмотрел на Томми и, должно быть, проникся его волнением.
— Я постараюсь, малый, но ты ведь знаешь Папашу.
Когда Томми присоединился к ним в шатре, Анжело выглядел хмурым. Застывшее лицо Папаши и тяжелый взгляд заставили Томми умолкнуть. Он отвернулся и принялся натягивать черные трико для акробатического номера, начинавшего программу.
Полеты открывали второе отделение, и после антракта они забрались на аппарат, под купол, который несколько часов жарился на августовском солнце.
Сюда же поднимался воздух, нагретый дыханием сотен зрителей, и в результате вокруг царила натуральная преисподняя. Когда Томми ступил на мостик, ему показалось, что перед ним распахнули дверцу топки. В густой жаре даже музыка оркестра казалась далекой и плывущей.
— Боже мой, — пробормотал Марио, натирая руки канифолью.
Раскачиваясь для своего первого трюка, Томми чувствовал, что лента под пальцами все равно влажная. Руки были неуклюжими, ладони, несмотря на слой канифоли, скользили, и Джонни, поймав его, обронил сквозь зубы: «Адская работенка!» Даже аплодисменты прозвучали будто за миллион миль.
Чтобы дать Марио лишнюю минуту подготовиться к тройному, предпоследним трюком ставили двойное сальто вперед Папаши Тони. Некоторые знатоки считали, что это сальто труднее двух с половиной назад. Томми, ловко обогнув трос, ступил на внешнюю сторону мостика, пропуская Папашу вперед. Тот пробормотал что-то по-итальянски и снова потеребил мешочек с канифолью.
— Папаша Тони, — вдруг зашептал Томми, — вы ужасно выглядите. Пожалуйста, не надо, только не сегодня.
Со времен их разговора над шашками он начал видеть в старике не сияющий оплот авторитета и дисциплины, а реального человека со своими чувствами и даже слабостями.
— Давайте лучше я что-нибудь сделаю, Марио успеет подготовиться.
— Нет, нет, ragazzo, — пробормотал Папаша. — Graz’ tanto…
Томми пришел в ужас.
— Марио… — отчаянно начал он.
Но Марио уже стоял над ними на высокой платформе, а Папаша Тони держал перекладину, и нельзя было остановить его незаметно. Стройное тело, все еще не уступающее в силе и гибкости молодому человеку, взлетело вместе с трапецией и сделало два стремительных хлестких оборота. Потом руки Папаши встретились с руками Анжело.
Томми, поглядев, как они раскачиваются вместе, поймал трапецию и приготовился по знаку Марио подать ее обратно. Парень прошептал сверху: