Была ли действительно оправдана конфронтация периода холодной войны? Необходимо ли и неизбежно ли было политическое раздвоение двух великих исторических регионов Европы? И не стало ли двойственное видение политики сосуществования причиной трудно исправимых бед? По крайней мере, эти три наивных вопроса, связанных с нашим общим прошлым, нам следовало задать себе в течение минувшего десятилетия. Если конфронтация оправдана не была, тогда возникает вопрос, в чем заключалась ошибка и кто ее допустил? Если разделение континента (и мира) не было неизбежным, при каких условиях возможно его воссоединение? Если благодаря двойственной политике мирного сосуществования можно было избежать третьей мировой войны, но именно это достижение покончило с вроде бы навечно закрепленной двухполюсностью мира, тогда в чем было ошибочным представление о возможности устойчивого существования этого двухполюсного мира и какие практические потери стали результатом ошибочных политических расчетов?
Поскольку такие вопросы не возникали, граждане старых демократий могли преспокойно придерживаться своих предубеждений и видимостей, благодаря которым долгими десятилетиями удавалось скрывать социальную и политическую сущность их изоляционизма. Они выбрали частичную амнезию, мерят двумя разными мерками и в соответствии с этим предлагают новым демократиям управляемую изоляцию, так как желают отнюдь не интеграции, а — хотя бы для себя — контролируемого сепаратизма.
Трудно поверить, что они не знают, как опасна такая игра.
О желательном уровне абстракции
— Вот, загоняю вчерась кур на ночь, а сама думаю, где ж это дядя Петер книги-то свои делает?
— В комнате у себя, где ж еще?
— Дак чем же вы их делаете, ежели прямо в комнате? Ничего такого я у вас там не видела.
— Как это не видели? Конечно, видели.
— Ничего не видела, вот те Бог.
— Видели же стол мой, на нем мои бумаги, и ручку видели, и карандаши, другой стол тоже видели, на нем моя пишущая машинка стоит, слышали небось, как стучу на ней. Когда у меня тихо, значит, я от руки пишу, а когда слышите, что на машинке стучу, значит, перепечатываю, исправления вношу. Ну, вроде как пропалываю, Сорняки всякие выдергиваю.
— Тогда я так вас спрошу: откуда вы берете все эти бумаги? Или вам ее затак дают откуда-нибудь?
— Кто же просто так дал бы? Я ее покупаю в Эгерсеге.
— Ну, а книги-то из нее когда делаете? Что-то не видела я, чтоб их увозили.
— Я книги пишу, тетушка Бёжи, а не делаю. Что б это было, если бы мне пришлось каждую книжку самому изготавливать. Печатного станка у меня нет, и я не переплетчик. Для всего этого много разных машин требуется.
Она посмотрела на меня с хитрецой — так смотрит человек, который вот сейчас поймает другого на крутом обмане.
— А коли так, откуда ж вы деньги берете, если у вас и машины нет, и сами вы книг не делаете?
Каверзный вопрос в этом лучшем из всех возможных миров, где люди по большей части производят вещи сугубо материальные и привыкли к тому, что вещи эти имеют объем и вес, тогда как я занимаюсь языковыми обозначениями духовной истории мира и его внутренней структуры, и рыночная стоимость моего труда образуется сложнее, чем стоимость картошки.
— Мне издательство платит, тетушка Бёже. Но платит не за то, что я книгу руками делаю, а за то, чтобы я из букв, слов и фраз сотворил что-то новое, и это будет в книге, которую потом прочитать можно.
По ее лицу я видел, что мои пояснения не помогут нам с ней добраться до приемлемого уровня абстракции. Придется мне взяться за дело с другого конца.
— Сперва я все отпечатаю на машинке, потом отошлю в издательство, там проверят, все ли я написал правильно. Потом они отправят мою рукопись в типографию, там книгу напечатают, в переплетном цехе переплетут и отошлют книготорговцам; если их раскупят, тогда книготорговцы изымут из полученных денег свою долю, остальные деньги вернут издательству. Издательство своим чередом оставит себе то, что израсходовало, а уж что останется, отдадут мне.
Однако, рассказывая, я видел по ее лицу, что она старается разглядеть по глазам моим и губам что-то совсем другое.
— Ну а этого… знаний-то, откуда набираетесь?! — воскликнула она уже почти агрессивно, всей силою своего недоверия. — Из головы берете или еще откуда, вы вот что скажите!
В самом деле, откуда? Извечный вопрос с античных времен. Когда Гераклит тщательно отделяет друга от друга различные источники знания, он делает это с не меньшей страстью, чем эта моя соседка. Есть люди, которые имеют о вещах суждения, тогда как мудрецы о тех же вещах имеют знание. Позднее Сократ считает, что учиться способны лишь те, кто априори обладает знаниями о вещах; по-видимому, это следует понимать так, что все остальные фактически остаются невеждами.
В городе, где в принципе признается принцип предначертанности, такой вывод не может не встретить сочувствия.
— Нет, тетушка Бёжи, не только из головы, — запротестовал я, — а из всего, что видят мои глаза и слышат мои уши. Например, когда мы вот так беседуем с вами у забора. Еще я читаю книги и при этом проверяю себя, правильно ли сужу о вещах, опираясь на свой опыт, на виденное и услышанное, вернее, учусь по ним правильно выражать то, что я думаю.
Между тем я видел по ее лицу, что напрасно я разглагольствую перед ней, потому что все это ее, в сущности, не интересует. Вернее, заинтересовало бы, и она охотно все это восприняла бы, ведь ей действительно хотелось удовлетворить свое любопытство, если бы не было тому помехой именно ее глубочайше глубокое, органическое и исторически укрепившееся недоверие.
И пока ей приходится, с опозданием на четыре столетия, усваивать методику создания книги, в действительности ее занимает вопрос, не такой же ли я мошенник, как все те, кто получает плату за совершенно бесполезную для общества работу. Не ведая функции создания книги и смысла этого, как же может она поверить мне, что беседа с ней есть не только органическая часть моего жизненного опыта, но и, через трансмиссию общественного важного труда, часть моего заработка, — и что все это при том отнюдь не средство наживы.
Никому не дано, дамы и господа, произвести за другого человека необходимый для мышления акт абстрагирования. Способностью к абстракции наделено каждое позвоночное, однако уровень образования различен как у народов, так и у отдельных личностей. Это весьма важно, ибо от этого зависит уровень культурной разобщенности между человеком и человеком. Разобщенности, которая у нас все еще больше, чем, с точки зрения демократических политических прав, была бы допустимой. На пороге третьей промышленной революции мы стоим перед решением примерно тех же самых проблем, логистических и коммуникационных, перед какими оказались наши предки на пороге двадцатого века. От этого страдал уже Эндре Ад и, иной раз грубо кляня всё и вся, Аттила Йожеф возлагал надежды на собрание умных людей, а Золтан Кодай предлагал практические советы по воспитанию. Вся венгерская история неизменно тычет нам в нос недостаток гражданской просвещенности, однако было бы глупо полагать, что за этим стоит некий рок. Мы не выполнили вполне определенной работы, ответственность за которую повсюду в мире книжные люди взваливают на свои плечи, но которую, тем не менее, везде, всегда и каждому нужно выполнить в себе самом. Труд самовоспитания, именуемый по-иностранному Lumières[41] или Bildung[42].
Для меня высокая честь, дамы и господа, под знаком предстоящей всем нам работы открыть в нашем городе неделю книги.
Выступление на открытии недели книги в Дебрецене (2000)
Тайные закрома расизма
Сам не пойму, в чем тут дело, но уже долгие годы я почти ничего другого не читаю. В конце концов, бывают же люди, которые, скажем, до конца жизни не хотят читать ничего, кроме Библии.
Когда я впервые углубился в эту тему, у нее еще не было таких громких, эффектных названий вроде: Холокост, эпоха апокалипсиса, шоа. Тогда говорили о злодеяниях немцев, фашистских преступлениях, бесчеловечной практике нацизма. И о мученичестве религиозных евреев. Названия эти, все как один, без различий, связывались с понятием «немецкий народ». Хотя у меня на родине, например, поражение евреев в правах лежит на совести венгерского Парламента, решения о депортации принимали венгерское правительство и венгерская жандармерия, а погромы и массовая резня в провинции были делом рук венгерских нилашистов. И тем не менее общественное сознание возлагает ответственность за горы трупов в Венгрии — 564 507 ограбленных и убитых — на немцев. Не на конкретных немцев: нацистов, военных преступников, — а поголовно на всех, кто считается немцем. То есть и на Ницше, и на Вагнера. Так что после Второй мировой войны ненависть к немцам стала в Европе легальной формой расизма.