— Да, наверное, — Алла с сомнением посмотрела на машину. — Ты готов рискнуть на такую поездку? Вдруг…
— Никаких вдруг, — перебил я. — Доедем в лучшем виде, в Волге искупаемся, там вода уже горячая будет. И по дороге есть классные места, на которые стоит посмотреть. Ты же никогда не была в той стороне? Ниж… Горький, Казань, Уфа?
Я неопределенно мотнул головой туда, где по моим представлениям должен был находиться восток. Но Алла меня поняла.
— Нет, ни разу, — она помотала головой. — Я только на юг с мамой ездила… и с тобой тоже. А так всё в Москве и в Москве. В детстве всё лето — с бабушкой на даче… Мама последние годы перед… никуда не выбиралась, ну и я тоже. А отец по командировкам…
— Ну вот и посмотришь, насколько широка наша родная страна, — я улыбнулся. — Если Валентин цену не заломит. Хотя если ты будешь спрашивать — может, постыдится? — я сделал вид, что задумался. — Да, именно так и поступим — ты будешь спрашивать. И при Михаиле Сергеевиче. Тот вообще тебя балует.
— Скажешь тоже… — Алла откровенно засмущалась.
— Так, ладно, — я решительно стукнул одну ладонь о другую. — Хватит жечь чужой бензин, пора и честь знать. Поедешь со мной сегодня к Стасу? А потом можем по центру прогуляться… если Валентин снова не выскочит, как чертик из коробочки, с очередным невыполнимым, но жутко секретным поручением…
Я заглушил двигатель, захлопнул капот и — после секундного колебания всё-таки дошел до багажника, открыл его…
Постоял в ступоре пару секунд, закрыл крышку до характерного щелчка, запер на ключ.
И ещё более решительно сказал:
— Всё, пойдем, и так много времени потеряли.
Если всё идет по плану — значит, что-то упущено. С планами у меня в последнее время было так себе, я больше реагировал на внезапные события, но в целом считал, что жизнь у меня наладилась. За глобальное будущее теперь отвечали Михаил Сергеевич с Валентином, а я мог заниматься более интересной фигней — например, устраивать свою личную жизнь и думать о приобретении древнего автомобиля в личную собственность. Конечно, всему этому мешали какие-то отголоски прошлого, о которых я совсем недавно и понятия не имел, но эти неприятности были преходящими, хотя и немного надоедливыми.
Но оказалось, что пока я радовался тому, как удачно свалил знание будущего на парочку людей из властных структур, эти самые люди имели собственные виды на меня. Они словно играли со мной в кошки-мышки, выстраивая всё так, чтобы я сам послушно брел в их не слишком вычурную мышеловку. И главная проблема состояла в том, что я не мог не идти в ловушку, даже если вдруг решу взбрыкнуть и поломать все планы своих кураторов.
Точнее, в каком-то радикальном варианте будущего мне просто отстрелят мою слишком хитрую задницу — просто так, чтобы устранить лишний источник возмущений и головной боли. Но это самый крайний вариант, на тот случай, если я всё-таки решу поискать другой путь, который не заканчивается рядом с куском сыра, нацепленного на рычаг замаскированного капкана. Например, если я решу открыться ещё кому-то — или же просто уеду на родину, чтобы отсидеть там, под призрачной защитой родителей, в каком-нибудь медвежьем углу. Правда, с медведями там действительно всё было хорошо, но в определенных случаях они на людей всё же не бросались. В отличие от других людей.
В общем, в одну линию выстроились мама Родиона, те забавные гэбешные следователи, два дня, проведенных на нарах в страшной тюрьме, наезд на Стаса. А также вроде бы бездельная поездка на шашлыки, где мне показали новую дачу товарища Горбачева, которого я выставил перед стариком и Валентином главным виновником всех бед, которые случились с нашей общей родиной за последующие сорок лет.
И хитрый план Валентин теперь был передо мной, как на ладони — подобно игрушечному с того расстояния домику за рекой.
Дело в том, что багажник «Победы» не был предназначен для большого груза — это был небольшой отсек в конце каплевидной задней части, обычно полностью занятый запасным колесом. Но сейчас там не было никакого колеса. Там лежала винтовка с оптическим прицелом и глушителем, а рядом — невзрачная коробка патронов, один из которых был аккуратно, но с намеком поставлен рядом тусклой пулей вверх.
В общем, как говорилось в старой присказке из будущего — кофе это он, а оно — это говно и государство.
Я плохо разбирался в огнестрельном оружии — если, конечно, это не касалось различных видов самопалов, которых я наделал собственными руками целую груду. Я ещё мог отличить «трехлинейку» от ППШ, не путал М-16 и АКМ, но со всем остальным плавал конкретно. Среди короткостволов я худо-бедно выделял револьверы и маузеры, а все остальные стреляющие игрушки у мня сводились к отечественным ТТ, ПМ или буржуйским «глокам» — но последние я мог узнать разве что по надписями. Например, про тот пистолетик, из которого в нас стрелял Родион, меня просветили пришедшие милиционеры — оказывается, по меркам СССР это оружие считалось почти «мелкашкой» с нестандартным калибром в шесть с чем-то миллиметров. Про его конструктора — какого-то Коровина — я что-то слышал, но тут моя память давала серьезные сбои. Впрочем, менее опасной эта хрень от своего несерьезного калибра не становилась. Умереть мы могли вполне по-настоящему[14].
14
6,35-мм пистолет Коровина образца 1926 года. Официально на вооружении не стоял, был гражданско-спортивным оружием, хотя во время войны использовался.