— Мама, это — Саня! — представила гостя Михаль.
Ну, Саня, так Саня. Не самое еврейское имя, да и не похож он на еврея вообще. Хотя, положа руку на сердце, кто тут похож на какого-то гипотетического еврея? Хватает в Израиле и белобрысых, и сероглазых, и черноволосых, и темнокожих. Все евреи разные.
Фаня кивнула, мол, очень приятно, собралась пройти в кухню, чтобы не мешать детям, да и съесть что-то надо, попробуем найти.
— Мама!
Фаня обернулась. В проеме двери стояли оба ребенка.
— У меня две новости — хорошая и… очень хорошая. Какую сначала?
— Давай просто хорошую, — вздохнула мать.
— Мы с Саней решили пожениться, — сказала по-русски Михаль со своим непередаваемым раскатистым «р». «Решили» прозвучало как «хг'ешили».
Ну вот, дождались светлого праздничка. Какой-то Саня белобрысый — и моя рыжая Михаль. Сколько ему лет-то, жениху?
— А сколько Сане лет? — спросила тоже по-русски, стараясь держаться спокойно.
— Мне уже девятнадцать, — ответил мальчик.
Серьезный возраст, ага. Михаль старше его всего на три года. Или на целых три года, это как посмотреть.
— Зачем обязательно жениться? Почему такая спешка? — спросила и неожиданно поняла, каким будет ответ.
— А про это — очень хорошая новость, мама. Я беременна!
Ну вот, Фаня. Теперь и у тебя все, как у людей. Тебе пятьдесят с маленьким хвостиком, но ты скоро станешь бабушкой. У тебя взрослая замужняя дочь, юный зять и квартира в Тель-Авиве у моря. Обеспеченная буржуазная старость, кто б мог подумать? Вот и сбылось то, о чем мечтал Натан: у них будет настоящая еврейская семья в еврейском государстве. И это то, чего она старательно избегала всю жизнь — счастливой еврейской семьи. Видно, от судьбы не уйдешь. Ты же веришь в судьбу, Фаня? Можешь не верить, но вот же она, во всей красе. Бабушка Фаня, она же Юдит Винер. Эсерка, стрелявшая в вождя мирового пролетариата, о чем не знает ни одна живая душа на этом свете. И слава Всевышнему, что не знает, и не дай Бог, что узнает. Меткая пулеметчица Революционной повстанческой армии Украины. Бесстрашный и безжалостный боец за государство Израиль, свято веривший в свою миссию. Все это в прошлом. Теперь ты просто баба Фаня. Вот такая тебе выпала судьба, бывшая хорошая еврейская девочка.
— И на что вы жить собираетесь? И где? — выдавила Фаня, хотя ответ уже знала.
— Жить будем пока у нас, потом снимем что-то. Саня — гениальный скрипач, мама. Его сразу же взяли в оркестр. Ой, есть же еще одна новость!
Так, может, хватит новостей на сегодня? Она еще предыдущие толком не переварила.
— Саня договорился, меня тоже берут с ним в оркестр! Администратором, организатором гастролей и концертов! Правда, здорово?
— Здорово, — согласилась Фаня.
Ну хоть что-то, вот это действительно очень хорошее известие. Если ее непутевая дочь там задержится. Хочется верить.
Она пошла на кухню, все же надо что-то съесть. И этих накормить: невесть откуда взявшегося зятя с дочерью. Михаль кинулась к ней, начала хлопотливо помогать матери намазывать хлеб маргарином.
— Мама, он хороший, правда! — шептала. — Это ничего, что он молодой, он, знаешь, сколько повидал?
Саня родился в Могилеве от еврейского папы и белорусской мамы, истово верующих коммунистов, которые с презрением относились ко всему замшелому, религиозному, мракобесному. Естественно, никакого обрезания мальчику никто не делал, как не делали бар-мицву[72] и остальные глупости, которые новый строй не признавал и отринул.
Вот только когда пришли немцы, они не стали разбираться, что там у кого замшелое и религиозное, просто стали загонять евреев в гетто, а потом и убивать. Мать Сани отправили в гетто, хоть она и не была еврейкой: оба родителя сохранили партбилеты, которые стали для них окончательным приговором.
Мать всегда была сообразительной. Прочитав указы о введении комендантского часа, запрете евреям появляться на улице после 17:00 и требовании носить шестиконечные нашивки желтого цвета, она все поняла и бросилась к сестре, успев отдать ей сына и договорившись выдать светловолосого мальчика за племянника из деревни. Время наступило тяжелое, голодное, и двенадцатилетнего подростка вместе со скрипкой торопливо отправили от греха подальше. По дороге незнамо куда Саня зарабатывал еду музыкой, играя на скрипке все мелодии, которые только знал. К несчастью, музыка его не только кормила: неоднократно били Саню и немцы, и полицаи — скрипка считалась еврейским инструментом, вызывала подозрение. С него сдирали штаны, но увидев необрезанный стручок, давали тяжелого пинка сапогом и отпускали восвояси. Спасал впитанный с детства белорусский акцент с его непередаваемыми шипящими. «Шипяшчыми», как говорил Саня, и полицаи принимали его за «своего». Вот так, бродя по сгоревшим и выжившим деревням и селам, он потихоньку добрел до Польши, скрываясь по ночам в стогах и амбарах, уж больно время было немилосердное, и чтобы выжить, опасаться надо было всех и каждого.
72
Согласно законам иудаизма, когда еврейский ребёнок достигает совершеннолетия (13 лет и 1 день для мальчиков и 12 лет и 1 день для девочек), он становится ответственным за свои поступки и становится, соответственно, бар- или бат-мицва — взрослым и может быть вызван в синагоге читать Тору и даже жениться.