Маня молча налила еще по стаканчику Дите и себе.
— Все не так страшно, девочка. Пока ты спала, баба Ганнуся тебя отмыла и от крови, и от говна, и от мужской гадости ихней. Говорит, до свадьбы заживет.
Бабка, крутившаяся возле печи, не оборачиваясь, кивнула.
— С этим разберемся. Сейчас выпей, закуси и спокойно поспи. Утром решим, что делать.
После второго, теперь уже полного стакана действительно стало казаться, что все не так страшно. Да и болело уже не так. Баба Ганнуся вынула из печи горшок с дымящейся пшенкой, щедро сдобренной пахучим маслом, поставила на стол:
— Не бійся, дівка. Наша бабська справа така, заживе як на собаці! Ще й солодко потім буде.[46]
Потом ее, уже ничего не соображающую, отнесли в другую комнату шершавые мужские руки, бережно положили на кровать. «А вдруг я забеременею от этих скотов?» — Дите стало на секунду страшно, но по-настоящему испугаться она не успела и провалилась в сон. Уж больно перина была мягкой.
За окном истошно вопил петух. Сквозь занавески светило солнышко. Если бы еще так не ныло внизу живота и не так саднили на ягодицах рубцы от нагайки, то все было бы просто отлично. Хоть голова и трещала, но это от выпивки, не от того ужаса, так что потерпим, не страшно. Остальное старательно забудем. Просто забудем. Поспали — и забыли. Ничего не было. Нечего и поминать. Дита от души зевнула, поставила босые ноги на пол, потянулась. На ней все та же серая рубаха, на полу рядом с периной — вчерашний кожух. Накинула его на себя, выглянула в горницу. Маня будто и не ложилась, сидела за столом, только вид был заспанный, похоже, тоже только что встала.
— Доброго ранку! — протянула Дита.
— Здорова будь, — откликнулась Маня и крикнула кому-то внутри хаты: Семен!
Оттуда вышел мужчина, кивнул Дите.
— Выдай ей каку-нито обмундировку и штаны, хватит ей в юбках шастать, не дай бог, еще что на себя накличет, красотка наша.
Дита подумала, не обидеться ли, но решила, что не стоит.
— Дай ей винтарь и пару обойм…
— Не жирно будет? — осведомился Семен, отвечавший, видимо, за снабжение.
— Не жирно, — ответила Маня. — Она теперь воевать будет так, как вам и не снилось никому.
Она повернулась к девушке.
— Мы тут покумекали, похоже, троица эта — державная варта из Васильевки. Они тут шалят по дорогам, нас ищут.
— Вас — это кого? — поинтересовалась Дита.
— Революционный боевой отряд анархистов-коммунистов «Черное знамя». А я его командир. Атаман Маня.
— Атаман? — изумилась девушка.
— Ага. Беспощадный к врагам революции, буржуям и помещикам. Тебе есть куда идти? Куда шла-то вообще?
— Никуда. Из Москвы сбежала.
Дита решила не говорить, от чего на самом деле бежала. Чем меньше народу об этом будет знать, тем спокойней.
— А чего сбежала-то? Плохо там что ли?
— Плохо. Голодно. Холодно. И большевики.
Маня рассмеялась.
— Насчет большевиков — понимаю. От них куда угодно сбежишь! А шла-то куда?
Фаня пожала плечами.
— Никуда. Думала к эсерам прибиться, разыскать товарищей, может, в подполье.
— Да на кой ляд тебе эти эсеры? — презрительно сказала Маня. — Давай к нам, к анархо-коммунистам! Решено!
Хлопнула себя по коленям, встала, начала опутывать себя портупеей.
— С этого момента зачисляю тебя в мой отряд бойцом. Патроны и шашку добудешь в бою. На коне скачешь?
— Как-то давно пробовала, — Дита вспомнила, как ее учили верховой езде поклонники в отряде Попова.
— Ну, раз пробовала, то сумеешь. С ногами осторожней только, у тебя там еще не зажило галопом скакать. Ну, ничего, потерпишь.
Дита замялась.
— Что? — сурово спросила Маня.
— А как с этими… из Васильевки?
— Силы у нас пока мало, чтобы их с налету взять и наказать. Да и месть — дело хорошее, но не первостепенное. Только ты не журись. Я все помню и зла во мне на троих хватит. Просто пока у нас других проблем целый пуд. А как с ними разберемся, так и твоими делами займемся. Слово атамана. Отомстим!
Конный отряд «Черное знамя», человек 50, шел по степи легким наметом, двигаясь к Гуляйполю. Как разъяснила девушке Маня, им необходимо соединиться с другими такими же отрядами, одним не выстоять: слишком много врагов вокруг и слишком мало друзей. Горит Украина, раздираемая на части, бьются одни хлопцы с другими, и каждый считает, что прав. Гремят выстрелы, висят по дорогам казненные, плывут по рекам утопленники. Война в Украине. Страшная братоубийственная война.
— Ты мне скажи, хорошая еврейская девочка, каким ветром тебя в Москву-то занесло? Ты ж, вроде, в Одессе жила, у папы с мамой под крылышком. Что случилось?
46
Не бойся, девка. Такое уж наше бабское дело, заживет как на собаке. Еще и сладко потом будет. (