Почти все патроны, взятые Краснобаем для обмена, были потрачены, зато и караванщики до отказа набили товаром три рюкзака. Оставалось доставить груз обратно, но сделать это Антон Казимирович не мог, не получив от Зуба сообщение о ликвидации братьев Жабиных. А принести ему вожделенное известие мог только Молот, которого пока тоже не выпускали из Оккервиля. Краснобаю пришлось ждать… В очередной раз перебирая оставшиеся у него платежные средства, Антон сочинил стихотворение под названием «Девальвация».
Витрина пустая чернеет провалом.
Усыпан осколками грязными пол.
Слой пыли на полках торгового зала.
У входа разломанный кассовый стол.
Бывало, что раньше-то полки ломились —
Товаров навалом, ты только плати.
И люди толкали, неслись, суетились,
Хватали всё, сколько могли унести…
А ныне сквозняк лишь свистит и гуляет,
Да изредка сталкер случайно войдет.
Вздохнет он, на полки пустые посмотрит,
Вздремнет за прилавком и дальше пойдет.
Валюта забытая в кассе осталась,
И толстые пачки шуршат на ветру.
Здесь доллары, евро, рубли. Затерялась
И парочка гривен помятых в углу.
Теперь есть валюта одна ходовая —
Патронам ведётся наличный расчет.
Их кто-то в мешке за плечами таскает,
А кто-то в рожок автомата набьет…
Антон так обрадовался, сочинив этот стихотворный экспромт, что тут же прочел «Девальвацию» Даниле и Никите. Но караванщики отказались верить в его авторство.
— Кончайте, шеф, — засмеялся Данила, — да какой из вас поэт. Это кто-то еще до Великой Срани сочинил.
Антон Казимирович на грузчиков страшно обиделся и больше с ними почти не общался.
Никита и Данила, в отличие от шефа, были всем довольны.
— Мы тут как в санатории! — сказал однажды Данила Никите. Или наоборот. Антон путал парней, да и не стремился запомнить, кого как зовут.
Купец пришел к выводу, что грузчики правы. Их бесплатно кормили и поили, предоставили жилье, а большего носильщикам для счастья было и не надо. Они то спали, то резались в домино с местными рабочими, то балагурили с девчонками. Антон был лишен даже этой, самой простой радости: на Ладожской подружку на пару вечеров ему найти не удалось. Что же касается проституции, то она была в Альянсе запрещена.
Первые дни Краснобай привлекал к себе внимание — как-никак, гость из Большого метро, друг купца Макарова, которого в Оккервиле воспринимали почти как святого… Но потом этот интерес куда-то испарился. Послушать Молотова люди собирались и через два, и через три дня. Об Антоне все просто забыли. Не был бы он сейчас гол как сокол — и все, возможно, повернулось бы иначе, но почти все патроны ушли на улаживание деловых вопросов. И остался Антон с носом.
Как назло, женщины тут были не чета больным, шелудивым жительницам прочих окраинных станций, от которых Антон сам в ужасе отшатывался, когда те предлагали ему себя. Оккервилки, как окрестил их про себя Антон Казимирович, выглядели здоровыми, работать любили и умели. Фролову подошла бы любая.
Но вероятность того, что хоть одну женщину удастся переправить в Большое метро, казалась Антону близкой к нулю. Никогда, ни за что полковник не отпустил бы жительницу своей станции на поверхность вместе с гастролером из Большого метро. И тайно вывести человека из Оккервиля едва ли было можно. А впереди ждали улицы, кишащие тварями, и река… Либо, в случае попытки прорваться через туннель, пулеметы веганцев. Империя отозвала с правого берега своих агентов. Это значило, что в ближайшие дни с независимостью Оккервиля планировалось покончить. По уму, с Ладожской надо было немедленно бежать. Если бы было куда…
Сомнений не оставалось: Фролов отлично понимал с самого начала, что выполнить поручение нереально, ему просто нужен был благовидный предлог, чтобы отобрать у Краснобая бизнес.
— А вот фигушки, возьму и выполню! Как Балда в сказке, ха-ха. И вот тогда посмотрим, кто кому щелбанов надает… — сказал себе Антон Казимирович, как только хитрость Фролова стала ему ясна.