Лейтенант на миг закрыл глаза и заскрежетал зубами в бессильной ярости.
— Ты мне одно скажи, — полковник опустился перед приговоренным на корточки, — чего ради, парень? За какие такие серебреники ты нас предал? Что они тебе посулили? Скажи уж, не таи.
Наступила тишина.
Полковник стоял перед Ларионовым, держа в руке пистолет. Бойцы армии Оккервиля, офицеры, сталкеры затаив дыхание следили за происходящим. Несколько человек на всякий случай взяли на изготовку оружие, но ясно было и так, что изменник не сбежит.
Время шло.
Казалось, ответ уже не прозвучит. Но когда полковник, потеряв терпение, сделал своим людям знак отступить еще дальше и начал поднимать оружие, готовясь привести в исполнение приговор, Ларионов вдруг заговорил. Голос его не дрожал, звучал ровно, уверенно. Шпион видел, что проиграл, но не чувствовал себя униженным. Иногда в его речи проскакивали горделивые нотки.
— Ты спрашиваешь, Дим, чем меня соблазнили веганцы? Отвечу. Будущим. Да-да, будущим. Можешь спорить с этим сколько угодно, но сила за ними. Империя — это сила. А остальные станции метро сидят в дерьме и ни хрена за двадцать лет не сделали, чтоб из него выбраться. Или я не прав, Дим? В чем, скажи, я не прав? — Сергей едва не сорвался на крик, но быстро взял себя в руки. — Помешать этим планам может только Альянс. И вы, оккеры. Третья, блин, сила, спутали нам все карты… Будь ты проклят, полковник! — на мгновение Дмитрию Александровичу показалось, что предатель сейчас заплачет, но Ларионов взял себя в руки, и заговорил дальше спокойно, надменно: — Да, приморцы — сила, но они тоже ничего не сделали, чтобы объединить метро. Себя обеспечили. А остальные? А окраинные станции, где, кроме говна, и жрать-то нечего?!
— Что же принесет этим беднягам Империя? — поинтересовался полковник, когда Ларионов на короткое время замолчал. — Чем осчастливить планируете людишек? А?
— Порядок! — воскликнул Ларионов, и глаза его загорелись. — Порядок, Дима! Думаешь, если к власти придут веганцы, по метро будут шастать проповедники «Исхода»? Думаешь, мы допустим, чтобы люди вместо того, чтобы делом заниматься, туннель до Москвы рыли?! Империя — это порядок. Империя — это…
— Хер тебе, — перебил Ларионова полковник и, коротко замахнувшись, ударил Ларионова кулаком по лицу. После чего, потеряв к шпиону всякий интерес, повернулся к солдатам.
— Он складно болтал, — усмехнулся Дмитрий Александрович, — прям прирожденный оратор, ё-моё. И все у него так гладко — порядок, порядок… Но знаете, парни, если бы Сережка наш продался за «толстый тетка, вкусный булка», я б его понял. Все равно пристрелил бы, но понял. А он… А он, народ, совсем задешево себя отдал. Считай, даром. Последняя путана, и та бы лучше поторговалась. Честно, мне его теперь даже расстреливать противно. Мужиков убивать — еще ладно. Шлюх, тем более «идейных», — увольте.
Полковник оглушительно захохотал. Тут же засмеялись и все солдаты. Напряжение, копившееся много часов и ставшее почти невыносимым, требовало выхода. И как только солдаты поняли, что смеяться можно, что командир как бы дает им понять: серьезная часть пока кончилась, можно отвлечься, они не заставили себя долго упрашивать. Вестибюль сотрясался от раскатов смеха минут десять. Наконец, люди успокоились. Лишь иногда откуда-то раздавались сдавленные смешки. И тогда Дмитрий Александрович продолжил.
— Вы знаете, почему Стасов, два года исправно лизавший зад Сатуру, вдруг взбрыкнул? Почему лояльный Василь Василич послал зеленых на три буквы, когда ему приказали изгнать меня? Его сынишка там оказался. В Империи, которой восхищается Сереженька. Его не похищали, просто нелепая случайность. Хотел пацан мир посмотреть… Его и утащили в сторону «Лизы»[24]. Далеко увести не успели, кто-то узнал в пареньке сына нашего начальника. Парня вернули. И знаете, что сделал мальчик, оказавшись дома? Повесился. Повесился, мужики. А знаете, почему? Он увидел, что такое Империя. Это наш иуда дальше «Плана» не ходил, там все цивильно. А вы как хотели — столица. Фасад. Специально вылизывают, чтоб привлекать подлиз. А дальше… О, что там дальше… — полковник расплылся в людоедской улыбке.