– Знаете, давайте бросим все это и пойдем. Вы меня обманываете, я же вижу. И есть вам не хочется, и в Пассаже не жарко, а что-то с вами происходит. – Она решительно встала. – Пойдемте, я расскажу вам про театр. Я вас не благодарю, потому что это уж совсем глупо – за такое как благодарить? – Апа как-то полурастерянно улыбнулась. – И, вообще, я заметила, что люди мне стали попадаться совсем другие, и мир словно бы изменился с тех пор, как я… – Она вдруг оборвала сама себя. Нет, она не станет ничего рассказывать этому странному, хотя и такому интересному дядьке. Ведь он привязался к ней точно из-за ее имени – а вдруг, узнав, что это обман, и что это на самом деле вовсе не ее имя, потеряет к ней всякий интерес?
Они вышли на площадь, изуродованную четырьмя огрызками псевдоантичных колонн[102]. Ветер звенел вокруг металлического поэта[103], словно разбиваясь о складки сюртука. Слушать о театре Даниле совершенно не хотелось. Что толку в этих безыскусных рассказах о призрачных успехах, когда он почти держал в руках божественную нить истории и живой жизни? И в сущности хотелось только одного: гнать, гнать эту девочку по горячему следу, как гонит выжловку неутомимая страсть охоты. Куда еще можно ее сводить, куда? Но, с другой стороны, Данила прекрасно знал и то, что в любой охоте, помимо азарта и страсти, нужны еще железная воля и опыт, а главное, та трудно уловимая со стороны внутренняя связь с жертвой и с посредником. Он исподтишка в который раз оглядел Апу. Кажется, ничего, что могло бы остановить глаз, но все же во всей фигуре есть некая напряженность, струнность, устремленность. И жар в глазах. На что же поставить?
Она рвется в актрисы, как Аполлинария рвалась в писательницы. Что ее толкало? Желание известности, славы или, – пожалуй да, – возможность самовыражения? Как в ее слабых повестушках проглядывает надежда рассказать о себе! Может, и эта хочет того же, и стоит послушать ее рассказ о театре? Хотя гораздо проще просто позвонить Наинскому и узнать все от профессионала, который, разумеется, видит девочку насквозь. И все же, все же, все же…
– …вы меня не слушаете, – вдруг донеслось до него, и Дах посмотрел на свою собеседницу в упор. – Я понимаю, вам неинтересно. Но что же вам интересно? – В последних словах в голосе девушки прозвучали нотки почти отчаяния.
«Твои сны, твои мечты, твои ощущения», – хотелось ответить Даху, но вместо этого он вежливо улыбнулся.
– Закрыт нам путь проверенных орбит, увы.
– И вот вы все время меня куда-то водите, а хотите, я сама отведу вас? – неожиданно предложила Апа. Данила вздрогнул. – Это не очень далеко. Я, честно говоря, сама не знаю, что мне там нравится. Кстати, вы как человек умный и образованный, может быть, как раз мне и объясните что-нибудь. Ну, может, дом построил какой-нибудь известный архитектор или там чего-нибудь рядом произошло, историческое. Я сама там случайно оказалась, меня мама на той неделе послала купить какие-то особенные лампочки, которых нигде нет, а там неподалеку такой магазин специальный, где есть. Я этот район вовсе не знаю, все эти ваши дворы и тупики. Я долго ходила-бродила, а было холодно, темно, и вдруг вижу, одни окна светятся как-то так горестно, одиноко, и свет такой фиолетовый. И я остановилась и долго смотрела… Вы опять не слушаете?
– Наоборот. Продолжайте, ради Бога, Поленька, не останавливайтесь.
– Да вы сумасшедший какой-то! Я вас иногда даже боюсь. Как это: про театр вам неинтересно, а на какие-то дурацкие окна вы западаете…
– Западает клавиша на пишущей машинке, а я увлеченно слушаю. К тому же, если б они были действительно дурацкие, вы сейчас не рассказывали бы мне о них. Но дальше, дальше.
– Да ничего дальше. Постояла, посмотрела, и отчего-то мне стало так тоскливо, так грустно, словно… – Данила невольно затаил дыхание, но постарался выглядеть как можно равнодушным. – Ну не знаю, как сказать точнее. Словно… В общем, что не надо мне было эти окна видеть. Или будто этот дом – острие, на котором глобус вращают. И можно и в одну сторону крутануть, а можно и в другую. Нет, это, конечно, невозможно объяснить, хотя Борис Николаевич все время говорит мне, чтобы я анализировала свои ощущения…
– Плюньте на Бориса Николаевича, – убежденно произнес Данила. – И лучше делайте как раз наоборот – неситесь в своих ощущениях, как в потоке, купайтесь, говорите, ища все новые и новые ассоциации, какими бы глупыми они вам ни казались.
Тем временем они уже переходили Дворцовый мост. Ветер мешал говорить, и Апа шла, инстинктивно пытаясь отгородиться Данилой от шквальных порывов. И ее круглое плечо буквально жгло Даха.
102
Псевдоантичные колонны – четыре непонятных кургузых столба, обрамляющие с некоторых пор пл. Искусств.