– Я не люблю кэрри, – сказал он.
– А я люблю, – сказала я. – Я очень люблю кэрри. И если вам так много всего не нравится, то почему же вы не заказали столик там, где вам нравится, – особенно сегодня, в субботу?
– Я думал, что мы найдем что-нибудь более подходящее ближе к Хит-стрит, – сказал он, не обращая на меня внимания и поворачивая на Понд-стрит. И тогда меня, полуобезумевшую от голода, стало что-то мучить. Я старалась вспомнить название того французского фильма, в котором одна компания, трое мужчин и три женщины, никак не могли поесть. Либо они встречались в неподходящий день, либо приходили в ресторан, но обнаруживали там труп его владельца, либо еще что-то случалось, и, когда в конце концов они уселись за великолепно накрытый стол, ворвались военные. Что же это за фильм? Джейк должен знать.
– Как называется тот французский фильм, где персонажи никак не могут поесть? – спросила я, когда показалась Королевская бесплатная больница.
– О, это «Скромное обаяние буржуазии». Самый знаменитый фильм Бунюэля. Снят в 1972 году. Там играют Стефан Одрэ, Фернандо Рей и Мишель Пикколли. Это великолепная изящная сатира на французский социальный строй. Он получил «Оскара» как лучший иностранный фильм. Замечательный актерский ансамбль. – Вдруг он остановился, и я удивленно уставилась на огромное, ярко намалеванное сомбреро. «Виват, Сапата! Мексиканский бар и ресторан, – возвещала надпись. – Любая еда за пять фунтов с человека!» Джейк вздохнул с явным облегчением.
– Вот здесь, – сказал он, – будет отлично.
– Да вы что! – возмутилась я. Я поглядела в окно на оловянные подносы с куриными ножками и мексиканским салатом из маринованных овощей, пластиковые столы и стулья, развешанные по стенам пончо и искусственные кактусы в горшках, и вдруг голод у меня пропал. Я отступила от окна.
– Я не хочу здесь есть.
– Почему? – спросил он. – Здесь очаровательно и своеобразно.
– Боюсь, я просто не хочу есть там, где предлагается «Любая еда за пять фунтов с человека!». За кого вы меня принимаете?
– Я вас принимаю за невероятно раздражительную женщину, – сказал он вдруг.
– Я не раздражительная, – прошипела я оскорбленно.
– Нет, вы раздражительная, – настойчиво повторил он. – Весь вечер вы только и делаете, что выражаете недовольство. Я нахожу вас вздорной. И невоспитанной.
Невоспитанной?
– Я достаточно воспитанная, – фыркнула я. – Я была чрезвычайно терпелива и вежлива с вами.
– Нет, не были.
– Нет, была. – Я почувствовала, что мои глаза наполняются слезами, а кровь тем временем стекает с пятки правой ноги в туфлю. – Вы пригласили меня, – крикнула я, – а сами даже не позаботились заказать столик, вы тащите меня уже полторы мили и находите возражения для каждого ресторана, у которого мы останавливаемся. И теперь я знаю почему – вы хотели прийти сюда, потому что здесь дешево.
– Кто считает, что дешево? – крикнул он в свою очередь.
– Вы. И вы можете чертовски хорошо провести здесь время один, потому что я ухожу. – Я увидела желтый огонек, двигающийся с холма по направлению к нам, и шагнула на мостовую, чтобы остановить такси. – И вы, – обернулась я к нему, залезая в машину, – настоящий неряха!
Вот это уже невоспитанность. Но мне было наплевать. От этого мне стало легче. Постепенно слезы у меня высохли и сердце пришло в норму. Какой кошмар! Какой кошмар!
– Какой кошмар! – сказала я Лиззи на следующее утро.
Она заехала ко мне, отправив девочек на еженедельный урок тенниса.
– Просто ужас, – сказала она. – Какое ничтожество. Я поражаюсь, что ты оставалась с ним дольше пяти минут. Ты плакала?
– Только когда садилась в такси.
– Ты вела себя с ним грубо?
– Немного, – сказала я. – Не так уж грубо на самом деле.
– Никогда не оскорбляй мужчин, Тиффани, – какими бы они ни были отвратительными. Просто уходи. Главное, все время сохранять достоинство и хладнокровие.
– Но, Лиззи, если бы ты была на моем месте, ты бы, возможно, даже ударила его, – сказала я.
Она пропустила мимо ушей мои слова или, возможно, не слышала, что я сказала, закуривая очередную сигарету.
– Просто сохраняй спокойствие, – продолжала она, шумно выдохнув, – и помни, что в старой шутке о лягушке, которая плохо охотится, но, возможно, хорошо целуется, есть доля правды.[51]
– У меня нет никаких возражений против лягушек, – подчеркнула я. – Лягушки – куда ни шло. Меня удручают жабы.
– Ну, сегодня утром моя жаба заявила, что собирается в следующую пятницу к своей матери, – сказала Лиззи, сузив синевато-серые глаза и затягиваясь сигаретой. – Он сказал, что хочет поехать к ней один. А я ответила: «Прекрасно». Но, думаю, это очень подозрительно, Тифф. Однако теперь я больше не считаю, что у него интрижка с Николь Хорлик, – добавила она.
51
Лиззи намекает на хорошо известную карикатуру: сидят две лягушки в пруду и смотрят, как третья, далеко выбросив язык, промахнулась при ловле комаров. Одна другой говорит: «Пусть он плохо ловит комаров, но, может, хорошо целуется».