В кухне угрожающе заскрипела дверца буфета.
– Цыц, – бросила Рита беззлобно. – Угомонись!
Дверь заскрипела ещё сильнее. За эти годы у них с барабашкой установилась своеобразная дипломатия. Иногда неделями всё было тихо, Риту не тревожили ночные подозрительные шорохи и звуки, не вспыхивал сам собой свет и никто не буравил спину тяжёлым потусторонним взглядом. Но иногда это существо как с цепи срывалось. «Может, оно – дух женщины? – размышляла иногда Рита. – Тогда понятны все эти вспышки и откаты… совсем как наша современница во время ПМС».
Оно активно выражало своё одобрение или неодобрение действиям Риты. Более того, оно даже имело собственные предпочтения относительно её подруг и друзей! К примеру, отчего-то категорически невзлюбило Асю. Стоило ей прийти в гости (а после переезда в Питер эти визиты стали довольно частыми), как тут же начинали падать предметы, заедать дверные задвижки, неожиданно выключаться вода в тот момент, когда она отправлялась помыть руки… А однажды со стены рухнула картина – как раз недалеко от того места, где Ася сидела. В конце концов, Рита стала встречаться с подругой на нейтральной территории – где-нибудь в кафе.
К тому же, полтергейст не одобрял Ритиных мужчин. Не то, чтобы их было слишком много… Но пару раз Рита пыталась завязать какие-то отношения. На стадии конфетно-букетного периода всё проходило вполне сносно, хоть, как со вздохом признавалась себе Рита, и без огонька, но стоило впервые привести избранника к себе домой… О, что тут начиналось!
Однажды кавалер, отправившись ночью в туалет, оказался запертым снаружи, и долго потом бушевал и дулся, думая, что это Рита его так по-глупенькому разыграла – а теперь ещё и принимает его за дурака, клянётся, что крепко спала и ничего подобного не делала… В общем, мужчины в её квартире как-то не приживались и не задерживались.
А к барабашке она постепенно притерпелась, привыкла – как привыкают к неприятному запаху, прекращая его замечать.
Когда она вернулась с танцев, в фейсбуке её ждало невероятно восторженное (ох уж эта испанская чувствительность!) письмо от Мануэля Рамоса. Продираясь сквозь многочисленные восклицания вроде «Dios!» и «increíblemente!«[8], Рита по кусочкам собрала воедино его воспоминания минувших лет.
Получилось примерно следующее: он действительно приезжал в СССР летом восьмидесятого, но не как турист, а в составе сборной по парусному спорту. Олимпийская регата стартовала в Таллине; испанцы Алехандро Абаскаль Гарсия и Мигель Ногер Кастелль завоевали золотую медаль в классе «Летучий голландец» (двухместный швертбот). Далее следовало невероятно эмоциональное лирическое отступление – многословная ода советскому яхтсмену Валентину Манкину, который первым в истории выиграл олимпийское «золото» в трёх разных классах парусного спорта – genial, brillantemente, inolvidable!..[9] А затем всех спортсменов повезли в Москву на экскурсию. И уже там, в столице, произошла эта судьбоносная встреча…
«Мне было двадцать пять лет, детка, сама понимаешь – молодой, горячий… Как я мог пропустить такую belleza?![10] Я сбежал от наших сопровождающих… Мы провели с ней вместе два незабываемых дня… Был страшный скандал, меня чуть не депортировали из СССР, но потом решили не раздувать международный конфликт во время проведения Олимпийских игр. Однако я стал невъездным, а то бы – клянусь Богом – вернулся в Союз и женился на ней! Я был такой безумный, такой enamorado…[11] Я так плакал, когда мы расставались, детка, я пролил море слёз…»
Интересно, думала Рита, читая эти строки, любила ли его мать так же сильно? Хотя бы то короткое время, что они были вместе? Или она со свойственной ей лёгкостью просто выкинула его из сердца и быстренько увлеклась каким-нибудь другим героем?..
А завершалось письмо (о, милая испанская непосредственность!) вопросом не в бровь, а в глаз:
«Как ты думаешь, детка, могу я быть твоим отцом?»
В конце концов ей пришлось писать матери с требованием официального подтверждения этого невероятного предположения. Впрочем, отчего же – невероятного? Мануэль с самого начала заявил Рите, что она очень на него похожа: «Но больше даже не на меня, а на мою мать, твою abuela![12] Неужели Полина никогда не рассказывала обо мне? Совсем-совсем ничего? О боже, это так печально, детка… Наверное, она была очень сердита из-за того, что я не нашёл способа вернуться за ней…»
Настолько сердита, что даже отчество мне записала по имени деда, подумала Рита. Хотя, конечно, «Маргарита Мануэлевна» в те годы звучало бы слишком экзотично… Это сейчас никого не удивить подобными именами.