«Да где бы он ни был, плевать мне на него! — подумал Усмон Азиз, нещадно коря себя за то, что поверил этому жестокому лакайцу. — Тысячу бед на его голову…» И вдруг спросил себя: а если бы сдержал свое слово Ибрагимбек и прислал оружие и подкрепление? Решился бы тогда он, Усмон Азиз, без колебаний совершить то, что сделал утром, — распустить джигитов по домам и только с этими вот двоими отправиться дальше? Решился бы, после короткого раздумья твердо ответил он, вспомнив, с каким презрением и гневом смотрели на н и х люди. Да, решился бы!
Он вскочил, словно ужаленный змеей, отбросил в сторону ветку и глянул на Курбана и Гуломхусайна.
— Едем!
Те мгновенно поднялись. Навострив уши, забеспокоились кони.
— Едем, — снова сказал Усмон Азиз, поправляя сползший с плеча патронташ.
Курбан споро вдел в пасть вороного удила отделанных серебряной чеканкой поводьев, крепко подтянул подпруги и, забросив красиво расшитый туркменский хурджин на седельную луку, почтительно подвел коня к Усмон Азизу. Когда тот легко сел в седло, Курбан помог Гуломхусайну собрать хурджины, закинул за спину винтовку, взял в руку плеть и вдел ногу в стремя.
Дождь прекратился. Солнце то светило вовсю, то пряталось за облаками, мало-помалу исчезавшими с небосвода. Трава и цветы, еще час назад покорно полегшие под ливнем, теперь поднимались, сияли, омытые водой, и радостно тянулись к благодатному теплу, которое изливало на них весеннее солнце. На иглах елей и листьях арчи, как слезы на ресницах, дрожали прозрачные дождевые капли. Все вокруг излучало сильный, яркий свет — свет весеннего ликования, новых надежд и торжествующей жизни. И как бы подтверждая права весны, теплой голубизной светились семь снежных вершин вздымающейся впереди могучей горы Хафтсар. Овевавший всадников ветер доносил аромат ипора[22]; укрывшись где-нибудь в ветвях арчи или возле какого-нибудь валуна, иногда заводила свою песню куропатка. «Какара-какар!» — сообщала она всему миру о приходе весны и о своих радостных ожиданиях.
Один за другим тянулись по тропе кони. Из-под их копыт с чавканьем разлеталась грязь; изредка было слышно, как скрежещет задевшая камень подкова.
Крепко сидевший в седле Усмон Азиз молчал, склонив голову. Он даже не предполагал, что ожидание может быть столь мучительным… Как после шести лет чужбины появится он в Нилу? Что скажут, увидев его, люди? А если в его селе организовали колхоз? Что тогда с Саидназаром? С Оростой, сестрой?
Подняв голову, он глубоко вздохнул. Нежная зелень травы словно промыла уставшие от бессонных ночей глаза. Освежающе остро пахла арча. Вдруг, встрепенувшись, сильно забилось сердце. Почудилось, что вместе с запахами цветов и трав ветер донес и запахи новорожденных ягнят, свежего молока и сливок. Усмон Азиз прикрыл глаза. Однако знакомый с детства запах не исчез, напротив, стал слышней и резче. Огонь словно опалил его душу. Усмон Азиз открыл глаза, и в тот же миг на его ресницы набежала слеза.
Расположенный на равнине, у подножия гряды холмов, небольшой выгон по названию Барвеш как бы воочию предстал перед ним, и он простонал, словно от боли.
Т о с о б ы т и е произошло в точно такой же весенний день. С пастбища возвратилась отара, и отовсюду слышалось блеяние овец и ягнят-сосунков. Легкие дымы поднимались над очагами, в которых весело горели сухие арчовые дрова. Огромные собаки с обрубленными ушами и хвостами, только что вместе с чабанами пригнавшие отару на выгон, с полузакрытыми глазами разлеглись в разных местах, отдыхая после дневной службы. На выгоне все были заняты своими делами. Мужчины, окружив овец, гнали их в загоны и кошары. Женщины доили, сбивали масло, варили пищу. Ребятишки или помогали старшим — уносили в шалаши полные молока сосуды, сделанные из выдолбленных тыкв, рядами обвязывали беспокойных ягнят, таскали к очагам дрова, — или же весело играли.
Вместе со своими ровесниками, детьми чабанов, играл в бабки и Усмон, которому было в ту пору лет, наверное, шесть или семь и которого отец впервые взял с собой на выгон. Несметное множество дней и ночей минуло с той поры, но в памяти его разноголосым гулом по-прежнему звучит выгон Барвеш — и вдруг погружается в звенящую, пугающую тишину. И будто бы стих, оробев, даже весенний ветер, напоенный влажным дыханием снегов горы Хафтсар. Усмон, приготовившийся метнуть бабку, замер с отведенной назад рукой — так поразила его внезапно наступившая тишина. Оглянувшись на игравших с ним мальчишек, он увидел выражение ужаса на их лицах и поспешил отыскать глазами отца. Его не было видно.