А то, что они с Сильвестре величали Актерский состав, тысячи непроизносимых, незапоминаемых имен актеров? НО НЕТ, АХ, но нет: и этого слишком. Подумать только. Боже, все это, все и еще многое умерло там, в регистрационной, в коалиционной, в операционной, где перестал существовать (и быть, и думать, и отбрасывать тень?) Великолепный Тотонан Тото, Далай, The Mostest[82], а врачу, вампиру, так и не посчастливилось узнать, что будет, когда он вернет то, что осталось от него, остальным, ближним стервятникам, веку, будто врач был доктором Франкенштейном наоборот. Но (но: это словечко, но, рано или поздно все равно вклинивается) потом на вскрытии, на мясобойне (его даже уложили на мраморный стол), в темной комнате для проявления, откровения врач убедился в своей практической правоте, в том, что его педантичный прогноз (прогнавоз) недалек от истины, а больше ни в чем, мудак, не убедился. Я, безвестный писчик современных иероглифов, мог бы поведать вам больше, например, последнее слово и права у нет меня то). Раскроил ведь он его: имя его во помянуть его имя) и осмотрел Его и зашил Его и так и не понял, никогда потому что ничего но на операционном столе у него лежали
точка машинка швейная и зонтик
Мне приснилось, что я земляная червячиха, розовая, и что я иду к маме на улицу Эмпедрадо, поднимаюсь по лестнице, но иду как будто ногами, как вот я хожу, и никто не удивляется. Я поднимаюсь по лестнице, и хотя кругом день, там очень темно, и на одной площадке стоит черный червяк, и он меня раз — и изнасиловал. Потом будто бы я посреди реки на камушке с моими червячками, они все розовые, в меня, только у одного червячка черные пятна и он всегда больше всех ко мне ластится. Я его отпихиваю хвостом, а он возвращается, и я опять его пихаю. Я хочу отделить его от остальных червячков, а он на меня так жалобно смотрит, но чем печальнее его рожица, тем сильнее он меня злит. И вдруг я его пихнула так, что он полетел в воду.
Жизнь — концентрический хаос? Не знаю, знаю только, что моя жизнь являла собой ночной хаос с единственным центром, «Лас-Вегасом», а в центре центра — стакан рома с водой, или рома со льдом, или рома с содовой, я сидел там с полуночи, пришел к концу первого шоу, когда конферансье прощался с досточтимой и любезной публикой и приглашал ее остаться на второе и последнее шоу той ночи, а оркестр играл нечто напоминающее ностальгические фанфары, как в цирке, когда с «умпа-па» переходят на две четверти или шесть восьмых, ритм будто репетируют: так обычно и звучит оркестр плохого кубинского кабаре, который желает сравняться с Костеланецом во что бы то ни стало и наводит тоску почище той, что берет меня, когда я осознаю, что уже говорю, как Куэ и как Эрибо и как еще шесть миллионов обитателей этого острова солистов под названием Куба, и вот я сидел и потирал стакан и думал, а трезвый человечек внутри меня, который всегда там на тот случай, если нужно подсказать, что я перебираю лишку, произносил то самое имя, этот джинн из бутылки, он же я, тихонько выговаривал «Куба», и она тут же появилась и радостно приветствовала меня, Здравствуй, милый, и поцеловала куда-то между щекой и затылком, а я взглянул в зеркало за стеной бутылок и увидел всю Кубу, как она есть, высокую, прекрасную и блядовую как никогда, и повернулся и обнял ее за талию, Ну что, красавица Куба, сказал я и еще назвал ее конфеткой и поцеловал в губы, и она меня поцеловала и сказала, Хорошо-хорошо-хорошо, и непонятно было, то ли она одобряет поцелуи с критичностью, которую дает истинное знание дела, то ли сообщает, что здорова телом и душой, как сказал бы Алекс Байер, то ли просто радуется этой ночи и этой встрече.