— Де?
— На улице. Вдвоем. При луне.
Никакой луны, даже плохонького месяца не было, но любовь сплошь и рядом соткана из общих мест.
— А как же мая падруга.
— Рюмка? Так допей и все.
Свинья грязь найдет и в операционной.
— Я гаварю, вдруг мая падруга, ну, Беба, абидится. Панимаишь?
— Ты не обязана у нее отпрашиваться.
— Сичас-та нет. А патом?
— Что потом?
— Будит языком малоть што ни попадя.
— Ну и что?
— Как ну и што? Она ж миня садержит.
Так я и думал. Но не сказал, а сказал: «Надо же, как интересно», сделав интересное лицо, à la Тайрон Куэ.
— Я живу у них с мужем.
— Ты не обязана мне все объяснять.
— А я и ни абисняю, эта проста штоб ты знал, пачиму я нимагу.
— У тебя есть своя жизнь.
Трюизм против альтруизма.
— Не позволяй им жить за тебя.
Любовь против самолюбия.
— Не откладывай на завтра то, чем можешь насладиться сегодня.
Ах, «эпикурейский холод».
А ведь прав Куэ. Даже в битве полов честолюбие — единственный запрещенный прием. Она вроде бы задумалась над моей кубинской версией carpe diem или, по крайней мере, сделала умное лицо, чего уже и так достаточно, и этим лицом уставилась на Бебу Благодетельницу. Она пылилась под пудрой «Макс Фактор», забытая в темном углу. Мы победили. Старикашка Пиндар и я.
— Ну бох стабой, пашли.
Мы вышли. На свежем воздухе приятнее. Открытые кафе — великое изобретение. Над нами сверкала синим, красным и зеленым вывеска «Джонни’с Дрим», загоралась и гасла. Экзотические цвета. Neon-lit Age[166]. Я споткнулся в одно из темных мгновений, но страх оказаться в нелепом положении превратил намечающееся падение в танцевальное па куда быстрее, чем просто равновесие.
— Меня ослепило, — пояснил я. Я всегда все поясняю. Словами.
— Там очинь тимно.
— Вот чего я терпеть не могу в клубах.
Она удивилась. Из-за единственного множественного числа?
— Терпеть не можешь?
— Да. И танцы тоже. Что такое танец? Музыка. Мужчина и женщина. Крепко обнимаются. В темноте.
Она не ответила.
— Ты должна была сказать на это: ну и что в этом плохого? — пояснил я.
— А я ничо плахова нивижу. Хатя ты ни падумай, я танцы тож ни очинь та.
— Нет, ты скажи, повтори: ну и что в этом плохого?
— Ну и что в этом плохого?
— Музыка.
Тщетно. Даже не улыбнулась.
— Это старый прикол Эбботта и Костелло.
— Эта кто такие?
— Американский посол. Двойная фамилия. Как Ортега-и-Гассет.
— А-а.
Сволочь. Нельзя обижать маленьких.
— Да нет же. Шутка. Это комики, американские актеры.
— Ни знаю таких.
— Они были знаменитостями, когда я был совсем маленьким. Эбботт и Костелло против Духов. Эбботт и Костелло против Франкенштейна. Эбботт и Костелло против человека-волка. Очень смешные.
Неопределенный, неопределенно-одобрительный жест.
— Ты тоже была еще совсем крошкой.
— Ага. Можит, и ни радилась.
— Может, и не родилась. В смысле, родилась потом уже.
— Ага. Году в саракавом.
— Не помнишь, когда родилась?
— Приблизительна.
— И не боишься?
— Чиво?
— Подожди, пусть Куэ узнает. Ничего. По крайней мере, ты знаешь, что родилась.
— Я ж здесь, верна?
— Неоспоримое доказательство. Будь ты со мной в постели, большего не потребовалось бы. Coito ergo sum.
Конечно же, она не поняла. Кажется, даже не расслышала. Я не успел удивиться собственному стремительному прыжку вниз. Так и бывает с трусами на трамплине.
— Это по-латыни. Означает: ты мылишь, мыслишь, следовательно, существуешь.
Сукин сын!
— Поскольку ты мыслишь, ты здесь, идешь в ногу рядом со мной, под жаром звезд.
Будешь продолжать в том же духе, все закончится: Ты — Джейн, я — Тарзан. Антиязык.
— Как все сложна. Все-та вы услажняите.
— Ты права. Абсолютно.
— А гаварити сколька. Вас же низаткнуть.
— Еще правее. Имеешь право. Заткнешь за пояс самого Декарта.
Кажется, я сказал «Дескартеса».
— Да, я ево харашо знаю.
Я, должно быть, подпрыгнул. Выше, чем Арсенио Куэ той ночью в «Мамбо-клубе», той ночью, полной блядей и сумок, сложенных на столике, и музыки крыльев — «Крыльев Казино», тогда модных, в которые была по уши влюблена одна из этих давалок, она только и делала, что ставила подряд пять их пластинок, пока я не выучил, где какая кончается и где какая начинается, в равноправии, словно одна длинная песня. Куэ, как обычно, начал разглагольствовать, болтать с одной поблядушкой, очень красивой, просто куколкой, и сказал, что меня зовут Ксексофонт, а его — Киркуэ и что я прибыл ему на помощь в битве полов, нашем Побабамсисе, а поблядушка за соседним столиком, одинокая, уже не первой свежести (в «Мамбо» тридцатилетняя женщина — древняя старуха, бальзаковского возраста — возраста Бальзака), с милыми глазами, мягко спросила у Куэ, Против Дария Кодомана? и выдала долгую лекцию на тему Анабасиса, можно подумать, там описывалось отступление десяти тысяч шлюх к морю, так хорошо она была осведомлена, и оказалось, что она — преподавательница педагогического училища, которую превратности истории (там ее знали как Алисию, но она сказала нам настоящее имя, Вирхиния Вимес или Вимис) и экономики заставили переменить профессию на древнейшую, совсем недавно, в отличие от остальных, они-то начинали с детства, и, можете вы в это поверить? Арсенио Тойнби Куэ, более известный как Дарий Куэдоман, бросил свою полуодетую в серебристое платьице конфетку и переспал, слоновий зануда, с Вирхинией Вымяс, учительницей древней и средневековой истории. Чему она там его обучила? Я приземлился из прыжка. Не прошло и двух секунд. Теория относительности, распространенная на воспоминание.