— Это в туте. Я в туте умею играть. Беба научила. И в покаре тоже.
Ах ты, мать твою так. Если бы мужчины играли в бридж так, как женщины играют в покер. Покар.
— Он самый.
Я решил сменить тему. Или, точнее, вернуться к одной теме. Вращение. Поженить Мирчу Элиаде с Баамонде.
— Так ты не любишь танцы?
— Неа, ни очинь.
— Да что ты говоришь? А по лицу я бы сказал, что любишь.
Черт, а вот это уже расизм. Физиодискриминация. Ей бы ответить, Танцуют, мальчик, ногами, а не лицом, так бы мне и надо было.
— Да? А знаишь, в децве я абажала танцы. А сичас, низнаю.
— В детстве не считается.
Она рассмеялась. Вот теперь она рассмеялась.
— Вы такие странные.
— Кто это мы?
— Ты и этат твой приятиль. Куэ.
— Почему?
— Нипачиму. Странные и все. Гаварите всяка страннае. Делаите все как-та странна. И все адинакава, как два брата прям. Гаварят и гаварят и гаварят. Зачем столька-та?
Может, она литературный критик in disguise[167]? Мага Макарти.
— Может, так оно и есть.
— Можешь мне паверить, так и есть.
Я, наверное, сделал странное лицо, потому что она добавила:
— Сам па сибе ты вроди не такой пришибленный.
Ну и то хлеб. Это что, комплимент?
— Спасибо.
— Незашта.
Она смотрела на меня, и в полумраке ее глаза ярко блестели, почти обжигали.
— Ты мне панравился.
— Да?
— Да, правда.
Она смотрела на меня, и так же, не отрывая взгляда, подошла и встала передо мной и подняла плечи и шею и лицо и приоткрыла губы, и я подумал, что женщины понимают любовь по-кошачьи. Откуда у нее эти танцующие движения? Никто не ответил, потому что никого рядом не было. Мы были одни, и я взял ее за руку, но она высвободилась, случайно оцарапав мне руку и не заметив этого.
— Пашли туда.
Кивнула в темноту за нами, на берег. Неужели она такая скромница? За рекой мерцали огни Малекона. У Ла-Чорреры звезда скатилась в море. Мы зашагали. Я поймал невидимую ладонь. Она сильно сжала мою, впившись невидимыми ногтями. Я притянул ее и поцеловал и ощутил ее дыхание, плотское, прохладнее, чем ночь и лето, испарение, аура, еще одна река, и она полнила, наводняла пустырь своими поцелуями, запахами, любовным шумом, дикими и домашними духами (я учуял смутный шлейф «Шанели» или «Нины Риччи», не знаю, не специалист), и она крепко поцеловала меня, сильно, грубо, в губы, раскрыла мои губы языком и искусала их, снаружи и изнутри, слизистые, язык, десны, в поисках чего-то, моей души, подумалось мне, и вонзила ногти, теперь уже когти, мне в шею — и я неизвестно почему вспомнил Симоне Симон, нет, известно почему, там в темноте, и отплатил ей за поцелуй поцелуем, и они слились в один, по-дракульи поцеловал ее в шею, и она заговорила, выкрикнула, Да, да, да, и расстегнул ее блузку, на ней не было лифчика или бюстгальтера, также называемого сутьен-горж, Жорж, я склонился над ними и за поцелуями задумался о ласках ее умелых рук, она спрятала когти, ища любовную брешь, я подумал, что сегодня ночью она воображает себя эквилибристкой без страховки и без бюстгальтера «Мэйден-форм бра» и посмеялся про себя, проводя зыком по ее обнаженным грудям (чуть не сказал сонным) и по кнопкам, их было две, и обе ускользали, не как рыбы, а как заполошные соски, и я медленно пустился в обратный путь, от шеи домой, к ее рту, и снова, заново поцеловал ее, а она нашла путь, проторила дорожку внутрь и