— Кусочек почти чистого углерода. Застынет — алмаз будет.
Куэ цокнул языком, губами, ртом.
— Ага. А будь у моей бабушки колеса — была бы она «Форд Т». Черт, — сказал он, снимая и снова надевая очки, — это у них от дождя и ветра труба накрылась, вот сажа и летит обратно в кухню, и дым тоже.
Так оно и было; я подивился его смекалке. В жизни не подумал бы про кухню, про сломанную трубу, про проливной дождь, идущий в другом полушарии, в общем, не связал бы сажу с ее самым вероятным источником. Не просто практичный, а прагматичный Куэ подозвал официанта и показал на столик, который тут же вытерли, и на приоткрытую дверь в кухню, которую захлопнули.
— Хороший у них тут сервис, — сказал он.
Тут я вспомнил, что, кроме всего прочего, в нем живет попка-прагматик: он читает рекламу на радио.
— Мне руки надо помыть, — сказал он и пошел в туалет. Я тоже пошел в туалет и подумал, что это неспроста.
Я тоже пошел в туалет и подумал, что неспроста на нужной двери (бывают ненужные двери: этика архитектуры: на фасаде, у входа: lasciate omnia ambiguita voi ch’entrante: не бывает дверей двусмысленных) реалистично нарисовали шляпу. Цилиндр. Меня что, ожидали? Я поделился своими соображениями с Куэ поверх открывающейся в обе стороны дверцы, за которой он издавал такие звуки, будто писал. Что тут было изначально, ватер-клозет или салун? Ответ-вопрос на первый вопрос, он же мой ответ, прозвучал незамедлительно. Уайт Эрпсенио Куэ искусно выхватил из-за пояса сразу оба пистолета.
— А ты считаешь себя джентльменом?
Интересно, он левша? Не знаю, на всякий случай зовите меня Дикий Билл Хичкок.
— Нет, но зато я довольно цилиндрический, — я пустил в него шесть смеховых пуль: бестолковых, слепых, беспощадных, уж не знаю как попавших в цель: — И потом, неизвестно ведь, что хуже: быть джентль-меном или ша-маном?
Он вышел с поднятыми руками, я подумал, сдается. Но нет, он направился к раковине, вымыть руки, посмотреться в зеркало и поправить пробор. Он помешан на своем косом проборе. В жизни он не левша, только в Зазеркалье.
— А ты, стало быть, вообще ни во что не веришь?
— Верю. Много во что, почти во все. Но не в числа.
— Потому что считать не умеешь.
Это правда. Я с трудом складываю.
— Ты же сам сказал, что математика сродни лотерее.
— Математика-то да, но не все составляющие арифметики. В магию чисел верили еще до Пифагора с его теоремой, наверняка еще задолго до египтян.
— Ты веришь в драгоценные камни из колье Мадам Фатальность и из почек Доньи Фортуны. А я совсем в другие вещи.
Он смотрел в зеркало и проводил рукой по заостренным от полуночничанья скулам, по бледным щекам, по раздвоенному подбородку. Узнавал себя заново.
— Это мое лицо?
Что я говорил? Елен Троянский, Эней Виргилианский, Иней Сиберианский, Улей Медвянский — извращенец, словом:
— Лицо человека, который в возрасте двадцати двух лет затерялся в джунглях и сумел выбраться, но при этом не разбогател? Своей жизнью я опровергаю Дядюшку Бена, не того, который Анкл, не того, который на банке, а брата Вилли Ломана, Бена.
— Бен Тровато. С Энон Э. Веро. Они не родственники.
— Ты сам все знаешь. Знаешь, что я рисково жил.
— И живешь.
— Да, рисково живу.
Бедняга Ницше бедняков. Ниче на Кубе.
— А как иначе. Все мы рисково живем, Арсенио Люпен. Все под Богом ходим.
— Под смертью. Всем нам суждена смерть, ты хочешь сказать.
— Жизнь. Всем нам суждена жизнь, и надо ее прожить, как ты выражаешься, на полную-преполную.
Он показал на меня пальцем из зеркала, я не понял, правым или левым.
— Наоборотник. В кино, в литературе или в настоящей жизни? Или, как в старых моногрэмовских сериалах, придется дожидаться последней серии? Которая называется «Разоблачение, или Билли Кит наносит ответный удар»?
Он крутанул воображаемый велосипедный руль.
— В кино ты веришь.
— Не верю, я им живу. Я вырос в кино.
Теперь он писал на зеркале невидимые буквы.
— А в литературу?
— Я всегда печатаю на машинке.
Он изобразил — вышла пародия, скорее на машинистку, чем на писателя.
— Веруешь в письмо или в писания?
— В писателей.
— Веруешь, падла, в отче Гюго, иже еси на Олимпе и dans le tout[179] Парнасе?
— Never heard of them[180].
— Но в литературу веришь, так?
— С чего мне в нее не верить?
— Веришь или нет?
— Да, да. Верю, конечно. Всегда верил и буду верить.
— А какая разница между буквами и цифрами?
— Не забывай: два человека, которые сильнее всего повлияли и до сих пор влияют на историю, за всю жизнь и слова не написали, да и не прочли.