В субботу мы проспали допоздна, и около одиннадцати утра отправились на Варадеро, это пляж, что в ста сорока одном километре к востоку от Гаваны, ни дальше, ни ближе, и провели там остаток дня. Солнце жестоко пекло по обыкновению, но вид умиротворенного разноцветного открытого океана, белых ослепительных дюн, псевдососен, пальмовых зонтиков и пляжных деревянных поздневикторианских вилл порадовал бы Натали Кальмус. Я много фотографировал, разумеется, на цветную пленку, но также и на В & W[33], и был счастлив там находиться. Ни народа, ни музыки, ни швейцаров, ни шоферов, ни конферансье, ни девиц легкого поведения, ни агрессивных эксгибиционистов, ничего того, что вызывает у вас ненависть и/или презрение или же выставляет на посмешище. Обретенный рай? Пока еще нет. К вечеру я совершенно сжег спину и руки и — к тому же — в обед заработал дикую изжогу из-за морепродуктов, непомерно тяжелой пищи. Тщетно я пытался победить хвори «Бромом-3» и холодным кремом[34] — поглощая таблетки и втирая в себя повсеместно мазь, не наоборот. Безрезультатно. Сумерки также оказались чреваты ордами трансильванских[35] москитов. Мы поспешно отступили в сторону Гаваны.
Мне приятно было увидеть в номере поджидающую меня трость, жертву пренебрежения, едва ли не забвения, с тех пор как солнце и песок и удвоившаяся жара облегчили боли в ноге. Сгоревшие, но преодолевшие недомогания, мы с сеньорой Кэмпбелл спустились и сиднем просидели в баре допоздна, вновь под эту экстремистскую музыку, которая так пришлась ей по душе, но теперь несколько смягченную, приглушенную полуночью и портьерами, и я чувствовал себя отлично, не расставаясь с тростью.
На следующее утро, и что это было за чудесное воскресное утро, я спровадил Рэймонда до обеда, когда он должен был забрать нас из отеля и отвезти к парому, на котором мы отчалим навсегда. Отплытие намечалось на три часа дня. Поэтому мы решили посетить Havana Vieja, в последний раз осмотреться и подкупить сувениров. Как видите, вновь это было скорее ее, чем наше общее, решение. Мы закупились ими («Теперь, — сказала сеньора Кэмпбелл, — ты здесь») в туристическом магазинчике напротив старой, обветшавшей Испанской крепости. Работаем Без Выходных, Включая Воскресные Дни — Мы говорим по-Английски. Нагрузившись cadeaus[36], мы решили сесть impropmptu и пропустить по паре освежающих, приятственных стаканчиков в старом café, которое сеньора Кэмпбелл углядела на другом конце площади, в двух кварталах. Заведение тавтологически называлось «Старое кафе», но было совсем неплохо находиться в тихой, удушливой, живописной атмосфере цивилизованного Воскресенья, в старой нижней части Испанского Города. Мы просидели там около часа, расплатились по счету и вышли. Тремя кварталами позже я вспомнил, что забыл трость в кафе, и повернул назад. Никто из присутствовавших, кажется, не видел ее и в помине, что меня ни капли не удивило. Подобные странности на каждом шагу встречаются в таких странах. Снедаемый досадой, я вновь вышел на улицу, слишком глубоко подавленный для такой незначительной потери.
«В мире полно тростей, дорогой», — сказала сеньора Кэмпбелл, и, помню, я как бы увидел себя со стороны смотрящим на нее не с удивлением или яростью, а в некоем трансе, не в состоянии оторваться или удалиться от слепящего сияния, исходящего от этого доктора Панглосса в юбке, выпущенного на свободу.
Я быстро зашагал в поисках стоянки такси, завернул за угол, остановился, посмотрел вперед, потом назад и встретился с удивленным лицом сеньоры Кэмпбелл, которое теперь было подобно зеркалу, поскольку она, в свою очередь, смотрела на мое удивленное лицо. Чуть поодаль, по узкой улочке шел цветной старик с моей тростью. Вблизи он оказался не стариком, а человеком без возраста, этаким монголоидным придурком. Не представлялось возможным прийти к соглашению с ним ни на Английском, ни на относительном Испанском сеньоры Кэмпбелл. Цветной не понимал ни одного языка; вот она, Немезида иностранца. Обеими руками он вцепился в трость, будто утопающий.
Из-за возможного слэпстика[37] я побоялся просто схватить трость и дернуть за один конец, как советовала поступить сеньора Кэмпбелл, поскольку, смерив взглядом попрошайку (это был один из тех профессиональных попрошаек, что можно встретить за границей где угодно, даже в Париже), убедился в крепости его сложения. Я попытался знаками дать понять, что трость моя, но потерпел полный крах, а он в ответ издавал лишь какие-то странные, хрюкающие звуки, настолько же чуждые мне, насколько ему — человеческая речь. На минуту мне вспомнились туземные музыканты и их лирические глотки. Нищий своим поведением также противоречил научной теории, утверждающей, что все монголоиды веселы, приветливы и склонны к музицированию. Где-то поблизости радио орало самые оглушительные Кубинские песни. И поверх (краха) сеньора Кэмпбелл, полностью ассимилировавшись, выкрикнула предложение перекупить трость, но я, само собой, этому воспротивился. «Дорогая, — отчаянно провыл я, одновременно пытаясь блокировать продвижение нищего вперед собственным недюжинным скелетом и укрепить позиции, — это дело принципа: трость принадлежит мне», — и тут же усомнился в смысле этих слов, ибо истошно выкрикнутый принцип перестает быть таковым. В любом случае, я не собирался дать ему улизнуть только потому, что он был дефективный, и уж всяко не стал бы снова покупать трость, наступая на горло своим убеждениям. «Я не из тех людей, которых можно шантажировать», сказал я миссис Кэмпбелл, уже не так громко, сходя с тротуара на мостовую вслед за нищим, который чуть было не сбежал на другую сторону улицы. «Я знаю, медовый мой», ответила она ответила.
35
Transylvanic, от Трансильвании, родины графа Дракулы. Метонимический перифраз со значением «вампир».