Гурин козырнул, крутнулся через левое плечо и побежал во взвод.
— Ухожу, — сказал он Максимову.
— Далеко?
— За Хованским.
— Что, у них больше некого послать? — возмутился Максимов. — Хованский даже не из нашего взвода.
— Приказ.
— Прика-аз, — протянул он. — А сам, наверное, рад без памяти — побыть одному, вольным казаком?
— Как-то еще не успел об этом подумать.
— Когда вернешься?
— Приказано — завтра.
Быстро собрав вещи — полевую сумку на плечо, шинель на руку, автомат за спину, вещмешок схватил рукой за «горло», — подался Гурин к старшине Богаткину. Не прошло и получаса, как он уже стоял на большаке у развилки дорог рядом с симпатичным ефрейтором — регулировщицей Люсей. Имя ее он узнал от проезжающих шоферов, которые приветствовали ее, как старую знакомую. Она же вела себя со всеми строго, неприступно, ловко жонглируя флажками. Лишь изредка кое-кому улыбалась в ответ или грозила флажком.
— Люся, помогите мне, пожалуйста… Очень срочно нужно…
— Еще новости! — кинула она на Гурина мимолетный взгляд и хлопнула детскими ресничками. — А кому это, интересно, на войне не срочно?
— Да нет, правда! Вот мои документы. Срочное задание получил.
— Чудак! — крутнула она головой.
Гурин умолк, обиженный, а машины проносились мимо, и наверняка из них многие шли в его направлении. Он уже хотел самовольно вцепиться в борт любого грузовика, когда она наконец остановила «студебеккер».
— Куда едешь, герой?
Из кабины выглянула улыбчивая мордашка мальчишки в пилотке, лихо сбитой на ухо.
— Военная тайна! — и он подмигнул ей нахально.
— А точнее?
— Бабаешты, Сатанешты и так далее, — не унимался тот.
— Сам ты Сатанешты, — не выдержала, улыбнулась этому нахаленку регулировщица. — Довези вот… генерала. Садись, — она махнула Гурину флажком. — Уж больно серьезен.
— Дак… — он попытался было оправдаться, но Люся не дала ему и слова сказать.
— Дык, дык, — передразнила она. — Давай, герой, трогай, не задерживай движение!
— А может, мне не туда, — прокричал шофер, выжимая сцепление. Набрал скорость, включил прямую передачу, поправил пилотку, хмыкнул: — Строгая девчонка… А симпатичная, правда? Эх, встретилась бы она мне, когда я полковника возил! На легковушке! Люблю симпатюшек! Прямо сам не свой, как увижу. Из-за них и полковник меня прогнал. Теперь вот на этом драндулете, — он ударил ладонями по баранке.
— Машина-то хорошая.
— А я и не хаю. Хорошая. Тянет, как черт. Американцы, они, брат, насчет автомашин мастаки, тут ничего не скажешь. Вояки только они, видать, слабые, боятся фрицев. Больше бомбежками отделываются. А бомбежка что? Это, я тебе скажу, одна разруха да для гражданского населения переполох. Против солдата должен идти солдат, а их солдат, видать слаб в коленках.
Навстречу машине колонна за колонной тянулись пленные немцы. Шли они медленно, будто на похоронах, запыленные и понурые, на многих белели повязки — перевязаны были руки, головы. Встретилась колонна румынских солдат — эти шли бодрее, с любопытством поглядывали на встречные машины.
— Отвоевались, голубчики, — кивнул на них шофер. — Слыхал — Румыния? Хенде хох! Антонеску побоку и уже объявили войну Германии. А? Здорово?
— ОБС?[1] Или точно знаешь? — не поверил Гурин этой новости: уж слишком серьезной она показалась ему.
— Чудак человек! «ОБС». Сам своими ушами слышал: офицеры на станции говорили — они радио слушали. Не веришь? Да наши ж уже, наверное, в Бухаресте. Как сказали: «Наши на Прут, а немец на Серет» — так точно и вышло. — Шофер захохотал. — Вот славяне, придумают же. А у них действительно есть такая река, сам на карте видел. Чудаки. Мамалыгу вместо хлеба едят. И наши молдаване мамалыгу любят. Я пробовал — как каша кукурузная. Слушай, а зачем они на каждом шагу вот эти страсти-мордасти расставили? На перекрестках, на развилках — везде кресты с распятым Христом. Да еще разрисованные, кровь как настоящая. Прямо жутко ехать, особенно ночью. Вот сразу видно: забитый религией народ. Они ж мало побыли при советской власти. Верно? Что с них спрашивать.
Водитель попался говорун, всю дорогу будто радио было включено. Не заметил Гурин, как и отмахали около сотни километров.
— Останови, друг, я, кажется, уже приехал.
Шофер свернул машину на обочину, тормознул лихо — даже сам чуть не влип лбом в ветровое стекло.
— Спасибо, веселый ты парень, — сказал шоферу Гурин.
— Бывай! Слушай… Ты будешь обратно возвращаться? Передай Люсе, скажи: «Володька, мол, в тебя влюблен по уши!» Это меня зовут Володька. Намекни ей, пусть подумает, а я как-нибудь к ней подкачу. А? Намекнешь?