Внезапно со звоном и треском распахнуло балконную дверь. Дождь, ветер, свист мгновенно хлынули в комнату, закружили бумаги. Непогода открылась во всем своем ночном великолепии. Преодолевая ветер, Свияжинов выбрался на узкий балкон, висевший как капитанская вышка над городом. Ночь неслась, исхлестанная дождем, а там, позади, шевелилась, ревела и двигалась вся эта тихоокеанская армада. Тайфун гнал ее, и она напирала и рушилась. Необыкновенно дышалось, необыкновенно разъят был мир. И в штормовой этот рев с какой-то мальчишеской удалью хотелось включить и свой голос. Приподнимись над веком, смотри! Туманы не заслоняют горизонта. Зашивай электричеством незаметные швы, Митька Бакшеев! Наглухо, намертво, в единый корпус, в стальную громаду. Есть где плавать твоему кораблю! Азия уже не спит, она пробудилась для действия. Не Тихий, нет, — Великий океан! И двенадцать тысяч километров побережья Советской страны — молодая сила новой истории, призванная стереть вековые пути испытанных хищников, еще рассчитывающих стиснуть, покорить, задушить тысячелетний материк…
Он вернулся назад в свой взъерошенный номер. Все было сметено и разбросано, листки еще кружились, мокрые листки с его вчерашними записями. Он равнодушно подобрал их и втиснул назад в чемодан. Прошлое было уложено. Берег плыл в будущее. Он снова стоял на этом берегу, снова вел его вместе с другими. Зашитая железными швами Митькой Бакшеевым, двигалась стальная громада. Ветер хлестал и хлестал в балконную дверь, и не хотелось ее закрывать. Слухом к ветру, лицом к непогоде, чтобы не пропустить ничего в дыхании несущегося с океана тайфуна!
1932
БОЛЬШАЯ РЕКА
I
Желтый лист дуба слетал и падал в протоку. Леса редели, осень шла из-за сопок. Рыжие кустарники взбегали на их склоны. По ночам над Амуром стоял туман. Тогда слышнее становился ход разлившейся многоводной реки и ливневый шум затопленного ею на берегу леса. Но наступало утро, солнце поднималось над сопками, утренний ветер сдувал с реки и из распадков туман. Тогда во всей дикой и яркой своей пестроте расцветала приамурская осень. Ясень, береза, маньчжурская липа, мелкие листья дикого винограда — все было тронуто, опалено, лилово и красно расцвечено ею.
Легкая оморочка[6] скользила вдоль берега. Нанаец греб одним длинным двухконечным веслом. Поочередно опускал он по обе стороны его лопасти, и берестяная лодка неслась по реке, послушная каждому движению человека. В прибитом гнезде на носу оморочки лежала острога. Ее поржавевший трезубец был привязан к древку длинным крепким шнурком. Ручка остроги покоилась у колен человека. Голова нанайца была повязана красным платком. Волосы, свисавшие челкой на лоб, были еще черные, но первая седина у висков означала, что человеку уже под сорок лет. Плечи его были широки, сильные лопатки ходили под рубахой от движений веслом. По временам ловец задерживал весло в воздухе и смотрел на воду. Под водой шла своя жизнь. Протока делала поворот и превращалась в озеро. Сюда, в тенистые, поросшие водорослями и травой места, больше всего заходило из Амура рыбы. Нанаец присматривался к воде и колебанию трав. Потом он снова опускал весло и плыл дальше. Прибрежные дубки роняли в протоку свои ржавые листья. Мелкие водоворотики свивались от ее течения. Зоркий глаз отличал их от кругов, которые оставлял верхогляд, ловивший на воде насекомых. У каждой рыбы была своя повадка.. Верхогляд со своими широко поставленными на самом лбу глазами искал насекомых на поверхности воды. От его жадного заглатывающего рта оставались круги. Струйка у поверхности воды обозначала движение кеты или амура. Ближе к берегу, где было больше водорослей, поднимались со дна пузыри: это сазан схватывал червей или траву.
Острые раскосые глаза ловца присматривались к каждой струйке и водоворотику. Крепкие ноги, обутые в вышитые ота[7], упирались в поперечину на дне оморочки. Лицо у нанайца было красноватое, обожженное солнцем и крепкими ветрами, дувшими в пору хода кеты. Переносье было слегка вдавлено, черные усики и длинные волоски на щеках — редки.
Стойбище стояло на протоке, в стороне от Амура. Кета, шедшая с низовьев, заходила в протоку, и здесь ее брали в неводы на тонях. Три, четыре, пять дней, иногда две недели продолжался ход рыбы, и тогда все стойбище — мужчины, женщины, дети и даже собаки, жадно ожидавшие рыбьих отбросов, — было на берегу. За две недели надо было приготовить запасы на зиму. На вешалах возле каждого дома вялилась красноватая юкола[8] — пища охотника в зимних его странствиях, пища семьи, ожидавшей его у очага, пища ездовых собак, с которыми уходил он в горы бить зверя. Главный ход кеты кончился, теперь заходили в протоку последние, отставшие от стай и утомленные борьбой с течением рыбы. Скоро выпадет снег в горах. Тогда ловец сменит острогу на ружье и станет охотником. Но сейчас золотистый амур еще пасется на затопленных лугах, и длинная струйка отметит ход сильного, в поперечных бордовых полосах, с загнутым крючком верхней челюсти самца кеты.