– Брось, дядя, у меня нет времени, мне нужно идти.
Старик посмотрел на него, скривив рот.
– Ты же знаешь, как говорят хорошие тореадоры: «Спеши, да не торопись». Если ты действительно хочешь добраться до места, дай мне обработать рану.
Он поднялся, вышел с кухни и почти сразу же вернулся с бинтом и бутылкой.
– Это орухо[4], будет жечь, но заживет быстро.
Открыв бутылку, старик крепко схватил ногу за лодыжку и полил рану. Было так больно, что Андрес почувствовал, что теряет сознание.
– Потерпи немного, скоро это место потеряет чувствительность и боль пройдет, – ловко наложив повязку, дядя дал ему шерстяные носки и другую пару обуви, поновее и получше.
Андрес поднялся и осторожно оперся на ногу под внимательным взглядом дяди.
– Лучше?
Андрес кивнул. Старик расстроенно вздохнул, жалея, что не в силах сделать для племянника что-нибудь еще.
– Вот, возьми, здесь одежда и кое-что из еды. Проследи, чтобы Клементе не налегал на нее так же, как ты, чтобы не переводить зря продукты.
Оба посмотрели на покрытый рвотными массами пол.
– Жаль, что так вышло…
– А мне-то как жаль, – согласился старик, – ни тебе на пользу не пошло, ни мне.
– Я должен идти, – произнес Андрес сломленно. – Дядя, если все это закончится плохо… Если со мной что-то произойдет, ты обещаешь позаботиться о ней?
Старик серьезно посмотрел на него.
– Постарайся, чтобы тебя не убили. Ты дотянул до сегодняшнего дня. Осталось чуть-чуть. Это не может продлиться долго.
Затем он открыл дверь, и Андрес едва слышно поблагодарил его.
– До рассвета еще шесть часов, – произнес старик, глядя на звездное небо. – Беги, спасай жизнь своего брата и этого паренька. Давай.
Андрес бросился в поле, думая только о том, что должен успеть. Желудок болел, голова раскалывалась, рана горела огнем. После того, как его стошнило, жажда снова стала нестерпимой.
Силы его были почти на исходе, когда вдали показался силуэт здания профилактория, временно превращенного в тюрьму. Рассвет наступил полчаса назад. Кончик носа и уши Андреса замерзли так, что он их не чувствовал. Наверняка отморозил, потом начнутся зуд и жжение. Но это потом, а сейчас главное – успеть до переклички. «Сегодня воскресенье, – повторял он про себя, наблюдая, как на горизонте медленно встает зимнее солнце. – Даже тюремщики по воскресеньям спят дольше, чем в другие дни». Приблизившись к аллее, скрывавшей его от охранников, он внезапно услышал вдалеке выстрел. Остановился, скованный страхом. Внимательно прислушался. Услышав еще два выстрела, понял, что стреляют не в него, и бросился бежать. Поднялся по склону под окнами барака. Дыхание сбилось, нога сильно болела. Он заглянул в окно, через которое выбрался прошлой ночью. Койки стояли пустыми. Услышав гул толпы, понял, что все во дворе. Прежде чем Андрес успел что-то предпринять, послышались новые выстрелы, сухие и резкие хлопки, и воцарилась пугающая тишина. Забравшись внутрь, он пересек зал, прыгая по койкам, и вышел в коридор, где оказалось человек сто. Одни стояли, опершись о стену, другие сидели на полу. Потерянный взгляд, отрешенное отчаяние. Через большие окна виднелись остальные заключенные, хаотично кучковавшиеся в большом центральном дворе, окаймленном четырьмя зданиями профилактория.
Андрес потряс головой.
– Перекличка уже была?
Мужчина лет тридцати, сидевший на полу с прилипшей к губам самокруткой, равнодушно ответил:
– Сегодня переклички не будет.
– Я слышал выстрелы. Что происходит?
– А где ты был все это время? – спросил его другой заключенный с подозрением.
Но Андрес лишь мельком взглянул на него и снова повернулся к первому говорившему.
– Что происходит?
Тот поднял голову, взял в пальцы самокрутку и выдохнул дым. Непроницаемое лицо, усталый голос.
– Выводка. Этим гадам осталось всего ничего, и они хотят умереть, убивая.
– Выводка?
Андрес растерянно замер. Он знал значение этого слова от других заключенных, которым довелось посидеть в мадридских тюрьмах, прежде чем их перевели в это странное место. Обычно «выводка» происходила среди ночи: тех, кому не посчастливилось, забирали из камер, и никто больше их никогда не видел. За месяцы, проведенные в горах близ Тахуньи, с ними ни разу не было ничего подобного. Они полагали, что прогулки в один конец не практиковались, потому что все заключенные были нужны как рабочая сила.
– К чему устраивать это сейчас?
Никто не ответил. Он подошел к двери во двор, но десятки людей, сгрудившихся на пути, мешали пройти дальше и не давали рассмотреть, что происходит. Андрес повернулся к первому из говоривших, словно никто больше не мог ответить ему.