Мы путешествуем налегке, но за нами все равно тянется длинная вереница с телегами с моим багажом и вещами Дакра, с вооруженной охраной и лордами, сопровождающими нас, с радостью воспользовавшимися возможностью попасть в Лондон после долгих лет, проведенных на границе. Мы берем с собой половину Нортумберленда, но оставляем моего мужа.
На прощание он целовал мои руки, мои мокрые веки, мои губы и снова руки. Он клялся, что любит меня еще сильнее, чем в самом начале, когда он был всего лишь красавцем резчиком при столе ее величества королевы Шотландии, моим рыцарем и моим другом. Он старается объяснить мне, что не может бросить своих друзей и союзников, своих людей и простых фермеров, живущих на его землях, которые знать не знают ни о короле, ни о королеве-регенте, но бросят все и последуют за ним, как только он позовет их за собой. Он не может бросить свой замок, этот крепкий форт, стоящий над морем под крик чаек. Он обещает, что настанет день и мы снова будем вместе. И что снова будем счастливы. Когда-нибудь.
– Я вернусь, – обещаю я. – Я вернусь к тебе, ты только дождись меня. Я заставлю Генриха заключить мир с Францией и шотландскими лордами, и тогда они позволят мне вернуться домой. Я снова буду королевой-регентом, а ты – моим консортом.
– Возвращайтесь ко мне, а я удержу свои замки и свои земли. – Его ясный взгляд так же полон любви, как и в его бытность простым резчиком. – Возвращайтесь в Шотландию, и я буду приветствовать ваше возвращение, как возвращение королевы. Возвращайтесь скорее.
По дороге на юг,
весна 1516
Путешествие оказывается долгим, но я постепенно вижу, как ко мне возвращается власть. Чем дальше мы продвигаемся, медленными, болезненными переходами, тем длиннее становится наша процессия. Я въезжаю в Йорк и проезжаю по улицам города, который помнил, как я была там еще принцессой, много лет назад. Каждый день к нам присоединяются все новые последователи. Я назначаю все новых слуг и постепенно обрастаю приживалами и просителями.
Дакр говорит, что не может прокормить столько народу в пути, но я пожимаю плечами и говорю – меня всегда любили в Англии. И ему надо было меня послушать, когда я говорила, что люди будут тянуться ко мне, они хотят быть рядом.
Я получаю письма из Лондона: от Екатерины, говорящей, что ее девочка здорова и крепка, и Марии, которая родила мальчика. Мне трудно радоваться за нее. Ее сын не станет наследником величия его матери, моей сестры, не займет видное место в мире. Его родители нищи, поскольку должны выплачивать казне огромную сумму, штраф за свой брак. И титул, который наследует этот мальчик, всего лишь награда его отцу за веселый нрав и добрую компанию королю. У Брэндона нет ни таланта, ни родословной, ни богатства. Родители назвали малыша Генрихом, в попытке вернуть благосклонность короля. Думаю, крестным отцом они предложат стать Томасу Уолси, как в свое время сделала я. Они непременно будут стараться развернуть фортуну к себе лицом, поэтому я не могу радоваться рождению этого мальчика, который принесет нашей семье одни расходы.
Но в то же время я рада, что Марии ничего не угрожает. Я всегда знала, что она будет плодовитой и крепкой, как и вся материнская ветвь нашей семьи. Плантагенеты в этом похожи на сорняк, название которого послужило им именем[10]. Я была уверена, она не окажется такой, как Екатерина, и очень рада тому, что она уже встала с постели и чувствует себя хорошо и сможет поприветствовать меня, когда я прибуду в Лондон.
Мысль о том, что я скоро увижу ее и Екатерину, понемногу начинает захватывать и радовать меня все больше и больше. Подумать только, я провела тринадцать лет в изгнании и никогда не думала, что смогу вернуться домой. Не думала, что снова буду спать под английскими крышами и над моей головой будет развеваться знамя Тюдоров. Были времена, когда я и не хотела видеть кого-либо из них.
Но даже сейчас, радуясь возвращению, я ни на мгновение не забываю, что причиной моих несчастий стало нарушение Генрихом мирного договора с Шотландией и то, что Екатерина приказала Говарду вести безжалостный бой и пленных не брать. Это все она, кровожадная и бессердечная, как ее мать, мечом прорубившая себе дорогу к трону Испании. И что бы она ни писала мне сейчас в теплых письмах, какие бы жаркие объятия при встрече ни дарила, я не забываю о том, что обнаженное тело моего мужа было отвезено моему брату как военный трофей. Женщину, способную на подобные дела и мысли, я никогда не смогу называть сестрой. А ведь я так и не знаю, где захоронено тело бедного Якова, как не знаю, где сейчас его залитая кровью куртка. Может быть, на дне какого-нибудь сундука?
10
От