Когда все эти мировые ценности сольются воедино, когда они войдут в нравы людей, пропитают их чувства и отношения, тогда новая любовная культура и появится, видимо, на свет.
Биархатные сдвиги направлены против несвободы и подавления любви, против тиранических и анархических преград на ее пути. Конечно, тут, как и везде, есть свои сложности, своя обоюдоострость.
Можно ли сказать: чем больше свободы, тем лучше для любви? Чем максимальнее свобода, тем изобильнее любовь?
Есть старая русская пословица: маслом каши не испортишь; в переводе на язык чувств – любви свободой не испортишь. Но пословица эта верна, пожалуй, только отчасти: положите максимум масла – будет несъедобное месиво; поливайте огород максимально – он станет болотом.
Максимум (наибольшее) – это, наверно, идеал человека, который страдает от нехваток и не очень умен. Ему нужно только количество, без качества, – причем сверхколичество; он еще не знает, что то, чем объедаешься, приедается.
Цель умного человека – не максимум, а оптимум (наилучшее), он понимает, что максимум ведет в тупики пресыщения…
Это, видимо, закон нашей психологии и физиологии, и он касается, пожалуй, всего в жизни. И в любви, наверно, тоже лучше оптимум, а не максимум, не всесвобода, а свобода до тех пределов, за которыми начинается вред для любви, для человека.
Пробным камнем здесь служит, видимо, краеугольный камень всей человеческой культуры: пусть твое удовольствие не будет неудовольствием для других.
То есть «разумная», гуманная свобода любви – это свобода, неотрывная от человечности, слитая с тягой к творению добра и нетворению зла.
Сейчас в жизни все рельефнее противостоят друг другу две свободы любви – «максимальная» и «оптимальная». Они враждуют уже давно, об этом много писали самые разные философы и поэты, и среди них основатели марксизма.
У гуманистической свободы-оптимум много слагаемых – социальных, духовных, моральных, психологических, биологических; они выстраиваются в сложную лестницу, ступени которой ведут от социальной почвы жизни к ее психологической атмосфере. Эти ступени – свобода от неравенства женщин и от цепей домашнего хозяйства; свобода в поиске спутника жизни и свобода развода; свобода от материального ига в любви и от косных влияний среды, от древних предрассудков и тиранических запретов; свобода от пуританского третирования естественных стремлений человеческой природы – и от гедонического возведения их в культ; свобода от невежества и незнания; свобода следовать своим глубинным чувствам и «осознанная необходимость» соразмерять их с добром и совестью…
Все эти свободы – почва той гуманистической любовной культуры, которая начинает рождаться в нашу эпоху.
Фундамент, враждебный зданию
Семья – это одно из главных русел, в которых течет современная любовь, очень важная ее «среда». Давно замечено, что с ходом истории семья все время сужается, и состав ее делается все меньше и меньше. Специалисты по демографии – науке о народонаселении – сосчитали, что в стране осталось сейчас только 5-10 % больших семей, а 90–95 % – приходится на долю маленьких семей. Особенно заметно это сужение в городах, и его можно заметить хотя бы по отмиранию многих слов в нашем языке.
Мы хорошо знаем слова, означающие кровное или полукровное родство, – дед, бабушка, отец, мать, сын, дочь, брат, сестра, дядя, тетя, племянник, племянница. Слова эти всегда в ходу, они обозначают степени родства, которые играют прямую роль в нашем обиходе.
Раньше, когда семья была патриархальной, когда несколько поколений и несколько боковых ветвей жили одним хозяйством – часто в одной избе, – такую же роль в обиходе играли и эти боковые и «диагональные» родственные связи. А многие ли сейчас знают, что такое деверь, золовка, шурин, сноха, сват, свояченица, свояк?
У французов есть слова «кузен» и «кузина» – для обозначения двоюродного родства. В старорусском языке одним словом звался дядя по отцу (стрый), другим – дядя по матери (вуй). Было тогда и слово «ятровь», и оно обозначало особую степень родства – между женами двух братьев. Слова эти давно умерли, как умирают сейчас слова вроде «деверь», «свояк», «шурин». И отмирание этих слов – признак сужения семьи, эхо отмирания боковых родственных связей[120].
120
Об истории этих слов подробно говорится в книге Л. Успенского «Слово о словах» (Л., 1962).