Однажды пришел и Юлиан Тувим[387], которого Ариадна пригласила с женой на ужин. Его красавица жена Стефания, как и он, была еврейкой, но считала себя «чистокровной» полькой и очень стыдилась своего еврейства. За ужином она повернулась к мужу и, чуть приподняв кончик своего носа, улыбнулась:
— А не лучше ли было бы, если б у тебя был вот такой нос?
Воцарилась тишина, но пани Тувим не унялась и заявила, что у всех евреев очень длинные носы.
— Вы совершенно правы, — выпалила Ариадна. — У евреев носы длинные, а у гоев лица гладкие, как задница.
При этих словах несчастная пани Тувим приросла к стулу, а Ариадна вывела Тувима в другую комнату и сказала:
— Вы мне очень нравитесь и всегда можете к нам приходить. Но только без жены.
«Дуракам и антисемитам, — говаривала Ариадна, — в моем доме места нет».
Как-то Ариадна пригласила приехавшего в Париж из Эрец-Исраэль литератора и переводчика Лейба Яффе[388]. Он объездил весь свет, был ярым социалистом, сионистом, гуманистом в очень любил женщин.
За столом Яффе начал рассуждать о том, что с арабами надо наладить отношения, что они живут в Палестине много веков, что мы их в чем-то ущемили, забрали их земли…
Ариадна слушала, заливаясь краской от ярости, а потом бросила:
— Простите, господин Яффе, но есть только две возможности решить арабскую проблему: или выгнать их всех вон, или перерезать им горло. Это же наша земля! О чем тут говорить!
Сионист Яффе чуть в обморок не упал и с тех пор не мог слышать об Ариадне.
А как-то, сидя с Кнутом в кафе, Ариадна поносила французов, не понижая голоса. Вдруг встал какой-то военный, подошел к ней и спросил:
— Мадам, могу ли я взглянуть на ваш паспорт?
Ариадна протянула ему паспорт.
— Вы — француженка? — удивился он.
— По чистой случайности, — медленно и спокойно ответила Ариадна.
А толчком отгородиться от гордой французской нации для Ариадны послужила реакция некоторых парижских газет на выставку иллюстраций Шагала к басням Лафонтена[389]. Она была на этой выставке, видела сто шагаловских гуашей и вернулась совершенно восхищенная. Наутро она прочитала в газете, что со стороны русского еврея — величайшее нахальство замахиваться на французского классика. «Шагал и Лафонтен — жители разных планет».
— Это еще цветочки! — хмыкнул Кнут и передал Ариадне другую газету, которая писала: «Совершенно удивительно, что вся эта школа художников и скульпторов[390] состоит почти исключительно из иностранцев и семитов, которые не чувствуют и не пишут по-французски».
— Такими они видят нас всех! — Ариадна швырнула газетой в Кнута.
— Какими?
— Чужаками и семитами.
— Ну, уж ты-то никак не семитка! — улыбнулся Кнут.
— Там, где есть антисемиты, я — семитка, — отчеканила Ариадна.
Кнут с Ариадной часто бывали на разных лекциях, вечерах и диспутах, которые проходили в очень популярном в те годы открытом для публики литературно-политическом клубе леволиберального уклона «Фобур»[391].
Один из диспутов был посвящен новому роману-памфлету «Безделицы для погрома» Луи Фердинанда Селина[392].
Получив слово на этом диспуте, Ариадна поднялась на сцену. Ее немного хриплый голос при внешнем спокойствии сразу же насторожил публику.
— Антисемитизм извечен, как ненависть лакея к своему господину, — слова этой хрупкой женщины походили на удары хлыста, и публика замерла. — Эта ненависть обращена на всякого, кто имеет какие-нибудь преимущества перед другими. А цивилизованный мир живет духовными богатствами иудаизма. Поэтому само собой он может только ненавидеть евреев.
388
390
392