— Оставь, — строго молвил ей в ответ Семен Исаакович, налил себе тоже полную рюмку и, проглотив ком в горле, сказал: — За нашу великую, могучую и прекрасную Родину — Союз Советских Социалистических Республик.
Мы чокнулись и залпом опрокинули рюмки.
— Ах, что будет! — вскрикнула Шолом-Заславская. — Закуси! Закуси! Закуси! Нехорошо, молодой человек, его спаивать. Ему категорически…
— Оставь, Тата, — мягче сказал ей Герой Советского Союза. — Когда человек пьет за Родину, у него никогда не случится сердечного приступа.
Потом были всеобщие пляски, смешались поляки, евреи, русские, немцы, финны, итальянцы, французы, американцы… Какие-то две девицы принялись вовсю выламываться вокруг Николки, но он танцевал с ними очень сдержанно и почти не улыбался им. Я спросил у них:
— Where are you from?[68]
— Canada[69], — ответили они, и я не мог не расхохотаться.
— Николка, есть шанс снова поменять киевлянку на канадку.
— Пошел ты знаешь куда?.. — резко ответил непреклонный жених Птички, бракоустремленный Одеколончик.
Мы потом еще полночи бродили по Стамбулу, братались с турками, пели с ними наши песни и — бу-бу-бу — подпевали им, когда пели они. В памяти у Ардалиона Ивановича каким-то боком всплыло прозвище одного из грозных турецких султанов, и он всем туркам в знак дружбы и крайней душевной расположенности говорил:
— Йылдырым. Йылдырым. Йылдырым[70].
Часть вторая
В РОССИИ И В ЕВРОПЕ
Удовольствие шестнадцатое
ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ
Достойным завершением Тяги-5 стал маскарад, затеянный Ардалионом Ивановичем по пути из Стамбула в Москву. Встав утром, он объявил всем нам потрясающую новость:
— Не помню, как и отчего все получилось, друзья мои, но вчера во время одной из пьянок с турками на улице я совершил нечто похожее на братание, принятое в племени дохо-нгохо.
— Это как? — спросили мы.
— У них совершенно дикое братание. Допустим, братаются Мвана и Гвамба. В знак того, что отныне они побратимы, Мвана становится Гвамбой, а Гвамба — Мваной. При этом Мвана забирает себе все имущество Гвамбы, жену, детей и становится родственником всех родственников своего побратима. Гвамба, в свою очередь, поступает точно так же.
— Мать честная! — воскликнул Мухин. — И с кем же ты так вчера побратался?
— В том-то и дело, что не так в точности, но примерно так, Не помню, с кем. Помню только, что отныне он обязался носить русское имя, отчество и фамилию, одеваться по-русски и соблюдать русские обычаи, а я должен тоже поменять свое имя на турецкий манер, нарядиться в турецкое платье и быть мусульманином.
— Ах вот оно что. Тогда понятно, — сказал я. — А мы уж было испугались, что это не ты, а какой-нибудь бывший Мехмет, ставший отныне Ардалионом Ивановичем Теткой.
— Придумайте, как мне поменять имя.
Так и сяк поразмыслив, мы придумали такое имя: Орда-Лимон Ибн-оглы Теткылдырым. С переодеванием тоже не было никаких проблем — полное турецкое облачение было закуплено еще до поездки в Трою, и новоявленный Орда-Лимон старательно обрядился в шаровары, халат, туфли с загнутыми вверх носами и феску. Загвоздка оставалась только с переходом в магометанскую веру. Покуда Орда-Лимон не прошел обряд обрезания, он не мог считаться мусульманином. Срочно бежать в любую ближайшую мечеть не оставалось времени. Единственное, в чем мог проявить себя Теткылдырым в качестве истинного поборника ислама, это не принимать внутрь себя ничего, содержащего спирт. Этому благоприятствовал и тот факт, что деньги окончательно растворились в пространствах прошлого, а в Москве Орда-Лимона ждали предпринимательские заботы — когда он погружается в дела, он не пьет ни грамма.
Много смеха было, когда наряженный по-турецки Орда-Лимон объявился в ресторане гостиницы «Эйфель» на последний стамбульский завтрак, но когда в том же виде он вышел и сел в автобус, смех сменился изумлением и недоумением, послышались ворчания:
— У богатых свои причуды…
— Гуляем-с…
— Нам этого не понять.
Дабы Теткылдырыму не быть белой вороной, я тоже нахлобучил на голову феску и не снимал ее, хотя Николка и утверждал, что на мне феска смотрится, как перевернутый и надетый на голову цветочный горшок.