А с Касей все по-другому. С ней никогда ничего не кончается, все всегда в первый раз. Грудь и колени у нее великоваты, чуть-чуть, самую малость, но с ней каждый день, каждый час я как будто заново рождаюсь. И когда она здесь — нельзя постареть. Может быть, это потому, что для нее на всем белом свете существуют только двое — это она и я. И больше никого — никто нам не нужен.
Если и бывает на душе скверно, я себе говорю: «Дурак ты дурак, стоит ли злиться, у тебя ведь есть Кася». И помогает? Еще как! У Подружки я умел выуживать деньги. И Брэдли тоже доил — будь здоров. Касиных денег мне не надо. Драконовы деньги давно разошлись. И те, что мы заработали у Франтишека, тоже. Из Подружкиного наследства я не взял ничего, оно у нее от англичанина — я положил всю сумму на ее имя в банк. А Кася — какие у нее деньги?
Она хотела продать сережки и кольцо, подарки Брэдли чтобы мы в августе уехали к морю. Не дам продавать. Сережки и кольцо ей очень идут. Другие такие я ей не скоро куплю.
Екатерина поселилась теперь у меня в «Конюшне». После скандала с Маффет они явились ко мне. Пожалуйста, я очень рад, у меня есть кое-какие резервы — рядом с мастерской две комнаты, милости просим, вынес из одной подрамники, отодвинул ящики, есть диван, спать можно сколько влезет, а я могу подслушивать — рядом, за стеною. Но зачем он это сделал? Маффет еще не старуха, хорошо платит, что ему, жалко было? Известное дело, поляк, son of a bitch[40], гордый. Непродажный. А что Екатерина будет есть на обед — это его не касается. Тело его, видите ли, неприкосновенно!
И Екатерина такая же гордячка. Я обнял ее, поцеловал в шею, а она так трахнула меня по башке, что из глаз искры посыпались. Как все это понять?.. Ну я еще могу понять верующих. Свадьба. Мистика. Боятся Бога, хотя в Библии на каждом шагу прелюбодеяние (во всяком случае — с точки зрения католика). Ну а эти двое, кто они? Муж и жена? Какое там! Обыкновенные прелюбодеи. И вдруг… неприкосновенность? Кому они давали обеты? Не Богу, и не друг другу. По ночам вытворяют черт знает что, а днем — королева и рыцарь.
Смешно. Екатерина… ну ладно, пусть будет Катя, но только не Кася… прибегает ко мне:
— Драгги, мне ужасно неловко… не пустишь ли ты нас к себе переночевать, мы ни минуты не можем больше оставаться у миссис Маффет.
— А что случилось? Михал напился? Разбил машину?
— Да нет, ничего он не разбил. Это она нам хотела разбить жизнь. Поставила Михалу условие: одну ночь в неделю дежурить у нее, а не хочешь, на глаза не показывайся и баста.
— Ах, вот оно что! Такие пироги! Но зачем же вдруг сразу и уходить? Можно было просто не дежурить.
Как она на меня набросится! Ни черта, мол, не понимаешь! Мы ни минуты не можем там оставаться. Михал говорит, что это для него и для меня оскорбление, понимаешь?!
— Вот трепач! Зачем только он тебе все это рассказывает?
Она чуть меня не разорвала.
— Значит, Михал должен вести двойную жизнь? Так по-твоему? — А сама глядит на меня, как адмирал Нельсон со своей колонны глядит на голубя, загадившего цоколь. — Я знаю, все вокруг лгут, я знаю! Но мы не желаем жить, как здесь принято.
Ну и через час они уже были у меня со своими пожитками и глупостями, со своей «нездешней» любовью.
Он стал искать место. Без диплома, без профессии. Эдакий лоб! Может рассчитывать только на польские военные власти и на британский Хоум-офис[41]. Ему бы пойти к друзьям по оружию, к черту, к дьяволу, обратиться, наконец, за помощью к своему лондонскому правительству или хотя бы к Франтишеку. Но не тут-то было. Не хочет унижаться. Франтишек его, видите ли, унизил, а я теперь должен отдуваться. Ну что ж, пожалуйста, дал ему адрес бюро по найму, пусть ищет работу. Но почему же за все должна расплачиваться Кэтлин?
Она говорит:
— Драгги, я буду у тебя за кухарку.
На что мне кухарка? Я дома не обедаю. А если нужна закуска под виски, открываю банку страсбургского паштета, намазываю на хлеб, заедаю огурчиком. А когда у меня бывают сборища, беру ужин из ресторана, я могу себе это позволить.
— Катя. — говорю я, — не стоит. Если не хочешь мне позировать, запишу тебя на курсы, будешь демонстрировать моды. Заработаешь — вернешь, мне не к спеху.