На другой день я не вышел на работу. Сижу в кафетерии на углу и буквально через минуту вижу, как по улице мчится Кася, разодетая в лучшие свои тряпки. День я прослонялся не помню где, домой прихожу, как всегда, к вечеру. Кася растрепана, щеки у нее горят: «Стирала в прачечной белье». Где же это белье, думаю.
Ничего я ей не сказал. Вид у нее измученный, смотрит на меня, как ребенок, который боится, что его побьют, глаза далеко, словно бы за стеклом. А я подумал, чего-то она темнит, может, у нее неприятности с родителями: приехали, устраивают скандалы, нарядилась, хотела показаться в хорошем виде, а может, богатая тетка дает ей деньги? Она словно бы искала у меня защиты, наверное, здорово была напугана, а то зачем бы ей так глупо врать, не меня же она боялась. Что я мог ей сделать? Обидеть меня боялась. И я тоже испугался — то, что есть у нас, легко уничтожить, а что тогда? Я прижал ее к себе, она дрожала как листок, плохие женщины так не дрожат, ну а потом — потом мы обо всем забыли.
На другой день прихожу на работу и говорю: «Я болел». И это чистая правда, пока мы с Касей не попросили друг у друга прощения, я, и верно, был болен, тяжелее болезни не придумаешь. Ну, а он мне в ответ: «Медицинскую справку».
Тут я не выдержал. Говорю страусу: «За те гроши, которые я здесь у вас получаю, еще и доктора вызывать, если хотите знать, за позавчерашний день мне двойная плата причитается. Тут от одной вони отравиться можно». А страус взбеленился: «Не нравится, можешь больше не травиться, на твое место десять таких найдется». — «Тьфу!» — говорю. Плюнул и пошел. Вот и третья служба лопнула.
Прихожу домой — Каси нет. Ну ладно, сажусь, вроде бы читаю, а буквы перед глазами пляшут: где Кася? Вылез из своей норы, огляделся, никаких признаков Драгги, стою у ворот. Вижу — идет машина. А в ней старая бандерша Маффет с новым шофером, он шоколадного цвета, не то индус, не то сам дьявол в ливрее. Они остановились.
— О, Майкл, what's wrong[44]? Ты не на работе? Поджидаешь кого-нибудь? Может, подвезти?
А у меня ум за разум зашел, сам не знаю, как ляпнул:
— Кэтлин пропала.
А эта тварь улыбается сладенькой своей улыбкой:
— Что мне дашь, если я ее найду? Садись, отвезу тебя к твоей Касе.
А я, продажная душа, Иуда, сел, сижу как деревянный, она ко мне жмется, а мне хоть бы что, даже ноги не отодвинул. Баба не закрывает рта. В таких переулках все про всех известно. Молочник ей сказал, что на эту «кошечку» он сразу положил глаз. Его заинтриговало: куда это она так мчится по утрам, того и гляди каблуки сломает. А вчера он говорит: «Видно, девочке нашего поляка поднадоело ее меню. Каждый день копчёная рыба на обед. Она шикарно устроилась где-то на Найтбридж. Парень, который раньше у него работал, теперь ездит той трассой, он и открыл секрет. Девочка, мол, каждый день ходит в тот дом, что напротив Гайд-парка, в тот самый, где на первом этаже парикмахерская. Мы как раз и едем в ту сторону. Любопытный домик… Парикмахерская… студия Питера… Что за студия, каждый дурак знает. «Ну, приехала — говорит, — желаю удачи».
Вылез я из машины. У самой лестницы табличка: «Студия Питера». Вхожу в парикмахерскую. Прикидываюсь дурачком. «Простите, пожалуйста, я иностранец. Где здесь студия Питера? Это для кого — для мужчин?»
Страусов ничем не удивишь, а уж парикмахеров — и подавно.
— Трудно сказать, — говорит, — и для мужчин и для дам… Это фотостудия, но, что касается дам, нанимают только самых красивых.
Я сам себе удивляюсь и до сих пор не перестаю удивляться… Ни в какую студию я не пошел. А пошел в Гайд-парк. Сел на скамейку, возле того самого дерева, под которым Кася закопала мой «трофей». Ничего я не чувствовал, только одно понимал: трофея своего я лишился, а сейчас лишусь Каси. Я так был уверен, что ничего на свете не боюсь, а теперь из отупения, из пустоты рождался страх: как же я буду жить без Каси? Все, что я делал, я делал для Каси. А если ее не будет, на что мне все? Все, что раньше было, даже люди, осталось там, далеко. Я не хочу больше о жизни думать, какой от этого толк. Мне нужно, ее руками потрогать. И Касю я полюбил больше всего за то, что она закопала в землю мои воспоминания. Лучше плохая Кася, чем никакой. И сразу полегчало. Вернусь вечером домой, устрою скандал, изобью ее. Но главное, у меня опять будет Кася. Будет Кася.
Порассуждав так, я встал и потопал без оглядки — на газонах весенние цветочки цветут, пацаны гоняют мяч, обручи, запускают змея. Мама, конечно, тут же бы спросила: «А помнишь, сыночек, какой у тебя был змей, ну тот, китайский, что я принесла из посольства? Знаешь, кто мне его дал?» Не знаю и знать не хочу. Сердится она, что я из Лондона ничего не пишу. Из Варшавы я ей столько лет не писал, и ничего, жила, и даже неплохо. Я тоже кое-как жил. Когда не стало отца и вообще ничего уже не осталось из того, что раньше было, мне захотелось ее увидеть именно потому, что она одна уцелела. А теперь это прошло. Она ведь не живет, она вспоминает. Кася… Мне нужна Кася и больше никто, никого, кроме нее, у меня нет.