— Скажи, это был уникальный образчик или...?
— Нет. В туннелях их много, — отверг предположение тролль.
Ямадутка вздохнула.
— Как же тебе удалось продержаться так долго?
Тролль пожал плечами.
— Избегая их. И уважая границы их территории.
Леонора не удержалась от улыбки.
— Логично.
А потом небрежно добавила:
— Ну что, пойдем?
Глаза тролля загорелись паническим блеском:
— Куда? Куда ты собралась меня вести?
— Зачем задавать вопрос, на который уже знаешь ответ?
Тролль не пытался протестовать. Это было бессмысленно. Он уже давно перекрыл отведенный ему срок, и порядком. Ямадутка не передумает. Она вот-вот хладнокровно убьет его без малейшего сожаления.
— Тогда для чего было меня спасать? Почему просто не дать Энгаре убить меня? — спросил он охрипшим от страха голосом.
Она пожала плечами и лаконично ответила:
— Я тебя не спасла.
Он нахмурился и бросил на нее настороженный взгляд:
— Не понимаю.
Она возвела глаза к небу, а после указала на большое, белое, волосатое, окровавленное тело, лежащее на земле.
Тролль медленно приблизился к нему, затем нервно передернулся:
— Что за...?
Нет. Нет, этого не может... это же не...
Ямадутка скривилась и виновато улыбнулась:
— Прости.
Потом взяла его за руку, пока он продолжал в оцепенении смотреть на тело, и добавила со вздохом:
— Но они, эти букашки, и правда очень быстры...
Только плохих парней
— И вы позволили ему уйти? — переспрашивал раз двадцатый, наверное, этот тип — как он там назвался? Ах да, Жавер[18], для человека из IGN[19] другого имени и не придумаешь. Ему просто предопределено свыше было — все время задавать один и тот же вопрос.
Инспектор Бенжамен Мазель, сидевший на неудобном стуле, который он обычно отводил подозреваемым, поерзал. Он просидел там уже более двух часов и в буквальном смысле отсидел всю задницу.
Этот зануда, явившийся из Клермона — по ту сторону гор, два часа езды, да по скверной дороге, причем особенно надо учесть, что прошлой ночью шел снег, а все эти полупарижане приходили в панику при мысли заблудиться в «сраной глухомани» — был не в лучшем из настроений.
И теперь этот хмырь за то, что отважился бросить вызов паршивому климату и явился провести пару дней с деревенщинами посреди самой что ни на есть зимы, заставляет дорого платить его, Бенжамена. Только взглянув на него — худого как палка, с поджатыми губами, — было ясно, что даже славным трюффадом[20] его не умаслишь. Желчная личность… Хуже некуда.
— Не он это был, говорю вам… — устало повторил Бенжамен.
Его взгляд, отвлекаясь от плоского лица и лысины приезжего, упал на окно и на мгновение устремился к белой вершине Пюи-Курни и ее одинокому кресту, храбрящемуся перед густыми облаками, отяжелевшими от снега.
А приезжий, сняв толстенные очки, устроившиеся на его носу, и добросовестно протирая их влажной салфеткой в длинных исхудалых пальцах, спросил:
— На каком основании вы так категоричны?
Бенжамен, который от этих разбирательств начинал уставать, на миг задумался о пьянящей возможности сказать приезжему «да пошел ты» и выйти из комнаты, хлопнув за собой дверью. Взвесив полученное от этого удовольствие и навлекаемые на себя неприятности, он решил, что оно того не стоит.
Ему следовало найти объяснение… что-нибудь такое, что удовлетворило бы ограниченный, приземленный умишко этого надутого придурка.
А пока он его искал, память снова вернула его к событиям, разворачивавшимся сорок восемь часов назад… Эти события навсегда поколебали его устои, всколыхнули его тихий маленький мирок пьянчуг и потасовок между регбистами, где самыми будоражащими из свалившихся на него дел были какие-то исключительно идиотские преступления. Например, то, стыдливо охарактеризованное как «на почве страсти», когда обманутый муж, вернувшись из бистро, где нашел вдохновение на дне бутылки белого, взял ружье и завалил супружницу, а после взял пиво и уселся смотреть матч в ожидании, пока придут его повязать.
И плюс — каждый субботний вечер — мелкие подленькие выходки каких-нибудь тупиц, которые плохо кончались… Хроники рутинной грязи, что повседневно сопровождала человечество с самого его зарождения.
Только на этот раз все было по-другому… На этот раз дело вышло на уровень повыше, если так можно выразиться. Пересекло порог и поднялось на новую ступень, и отнюдь не в хорошем смысле.
Тут инспектору Бенжамену Мазелю, который подустал от нетрезвых признаний привычных субботних пьяниц, изливающих душу, будто на исповеди, пришлось отрабатывать жалование…
Когда позвонил охотник и сообщил, что обнаружил тело какой-то девчушки, Бенжамен сразу понял, что столкнулся с чем-то серьезным — таким, что еще заставит его заскучать по субботним алкашам и ерундовым кражам.
Было уже почти семь вечера. Темнело, и ему хотелось одного — это вернуться домой, принять хорошего пива, может быть, заказать пиццу в «Вивале»[21] («Ларзак» с сыром рокфор, его любимую) и слопать ее вульгарно и неряшливо, как подобает закоренелому холостяку, отправив мозги в спящий режим и пялясь в очередную дебильную мыльную оперу.
Но голос того малого в телефоне — взрослого мужика средних лет — звучавший так, будто тот на грани слез, расшевелил в нем инстинкт, живущий в каждом копе от Парижа до Токио.
Шло к тому, что все будет скверно.
Оказалось — он еще занизил планку.
Он отправился на место происшествия — в лес невдалеке от старой дороги, соединявшей Орильяк с Сен-Симоном. Красивое местечко, куда забредали в основном отдельные любители прогулок да велосипедисты. Вы шли вдоль реки, мимо садовых участков с их премиленькими домиками, затем поднимались по лесистому крутому взгорку и проходили через ферму, чтобы оказаться перед симпатичным маленьким каменным замком. Здесь в любое время года можно встретить целые семьи, от патриархов до детворы, вышедших на воскресную прогулку.
В будние дни здесь попадались бегуны и бегуньи, порой до позднего вечера… Никаких машин, великолепные виды, вполне достаточно подъемов, чтобы взвинтить пульс, а на обратном пути в Орийяк можно было даже сделать несколько кругов по треку на стадионе возле школы гостиничного дела.
А вот Анжелике Бори уже больше не сделать никаких кругов…
Она валялась в палой листве, за большим замшелым стволом, и никому бы не поверилось, что она просто прилегла вздремнуть после доброй пробежки.
Ноги и руки смешались в груду, словно у ломаной куклы, остатки облегающих шорт порезаны и запутаны вокруг лодыжек, такая же искромсанная футболка стянута на шею, розово-серые кроссовки все еще на ногах, и она выглядела много более голой, чем если бы на ней вообще ничего не было.
Она была прехорошенькой, Анжелика Бори, с длинными русыми волосами, перехваченными в хвост, с крепкой фигурой — пышной, но не тяжелой, мускулистой и спортивной. Однако никто из тех, кто пришел вместе с ним, при взгляде на нее жгучего вожделения не испытывал.
Охотник отказался возвращаться на место преступления. Когда Бенжамен стал настаивать, у того началась почти истерика; двое из его собственных людей вообще развернулись и отошли за деревья. Даже здоровяк Кристоф, игрок в регби (когда он был не на службе), который никогда не бегал от драк, у которого всегда была наготове сальная шутка и о котором говорили, что у него чуткости как у дикого кабана, со слезами на глазах пробормотал как малое дитя, столкнувшееся с чем-то невообразимым:
— О, нет, вот дерьмо. Шеф, это же… Эта бедная малышка, она…
И поворотился. Бенжамен догадался, что он отправился в заросли чуть подальше, чтобы проблеваться.
Он и сам чуть не сделал то же самое. Единственное, что его сдержало, — это гнев… Страшная ярость против человека или людей, которые это сделали, которые превратили полную чувств личность, женщину, молоденькую и хорошенькую, во всей ее многогранности, с ее противоречиями, страстями, мелкими неурядицами и маленькими радостями, в это средоточие ужаса, отчаяния, опустошенности…
18
Инспектор Жавер — персонаж-антигерой романа Виктора Гюго «Отверженные», сыщик, свято верящий в правоту закона. Он щепетилен, честен, умён, и притом педант и фанатичен.
19
IGN — Inspection générale de la Police nationale. Генеральный инспекторат Национальной полиции, так сказать, отчасти «полиция внутри полиции».
20
Трюффад (от фр. Truffade) — традиционное сельское блюдо в Оверни во Франции из тонко нарезанного картофеля, который медленно приготовлен в гусином жире до мягкости, а затем смешан с тонкими полосками овернского сыра Канталь или Салерс. Подаётся с зелёным зимним салатом, его часто сопровождает фермерская ветчина. Блюдо особенно популярно в департаменте Канталь.