— О боги, — воскликнул Антоний.
— Ступай, — холодно и твердо промолвила Клеопатра. Если ты хочешь отплыть на этой неделе, нужно успеть многое сделать.
— С этим можно подождать до утра, — возразил он.
Царица покачала головой.
— Нет. Уходи. Увидимся за ужином.
Антоний нерешительно переминался с ноги на ногу, но она уже отвернулась и сказала Дионе:
— И тебе лучше уйти. Разве тебя не ждет сын?
Диона внутренне окаменела, как от пощечины. Никогда еще Клеопатра не отсылала ее так резко, как бы дерзко она ни разговаривала с нею.
Но сейчас царица не знала снисхождения и не желала слушать женщину, которая была орудием богини. Особенно скверно то, что Антоний должен ради Парфии покинуть свою царицу. Дионе — или богине — не следовало открывать ей, что война затянется; что сам Рим подрывает мощь его армии бунтами — бунтами, которые подогревает и возглавляет его настоящая, римская жена. Клеопатра всегда помнила о Фульвии[28], хотя никогда не думала о ней всерьез как о сопернице — но не любила, когда ей напоминали о ее существовании.
Диона поклонилась предельно вежливо и вышла, как ей и было велено.
Она отбросила мрачные мысли. Может быть, и печалиться не о чем. Настроение Клеопатры было таким же изменчивым, как гнев — скор; а сейчас она потрясена столь неприятным известием. Возможно, Диона в подобной ситуации вряд ли вела бы себя иначе.
14
По мнению Луция Севилия, все считали, что царица принимает новости с необычайным спокойствием и даже равнодушием.
— Неправда! — возмутилась Диона. — Люди просто ничего не понимают! Когда Клеопатра кричит и швыряется вещами, это гораздо лучше, чем когда она спокойна и невозмутима. Царица была убийственно спокойна в истории с Арсиноей.
Луцию полагалось собирать вещи — незаметно их скопилось изрядно. Конечно, это была забота его раба, да и Диона предоставила в его распоряжение своих слуг, но кое-какие вещи требовали личного внимания хозяина. Или так предполагалось, если бы он мог заставить себя собраться с мыслями. Луций поднял сандалию, о существовании которой имел самое смутное понятие, и снова уронил ее на пол.
— Ты думаешь, Клеопатра испробует все, чтобы удержать Антония подле себя?
— Нет. Она не снизойдет до этого.
— Однако по Риму ходят слухи, что царица Египта окутала триумвира чарами, чтобы приковать цепями к своему ложу, и баюкает его в роскоши, в то время как мир вокруг рушится на куски.
— Люди всегда так говорят, — отмахнулась Диона. — То же самое они твердили про Цезаря, а он и понятия не имел ни о чем подобном. Быть с ним — тяжкое испытание и для самих богов. Антоний совсем не похож на Цезаря, но он и не безвольный тюфяк, не пьяница и не волокита, каким его выставляет молва. Да и сейчас царица вовсе не хотела бы видеть его таким. Останься Антоний с нею, она презирала бы его.
— А если он не вернется, она его возненавидит, — заметил Луций Севилий.
— Все во власти времени и богов, — отозвалась Диона. Она нашла вторую сандалию и передала ее рабу Луция, который уложил ее в тюк с вещами с молчаливой старательностью.
Луций знал, каким тяжким испытанием он был для своего раба. И не раз чувствовал раскаяние, но этим утром был слишком измотан происходящим. Ему не хотелось плыть в Сирию. Но не хотелось и оставаться — правда, стоило ему попросить, Антоний, без сомнения, не отказал бы.
Восточная роскошь погрузила добродетельных неприхотливых римлян в ленивую негу и благодушие. Дело было вовсе не в несметных богатствах Египта и не в грандиозности этого великолепия — тонкий яд комфорта и покоя сделал свое дело. Египтяне — цивилизованный, оседлый народ, тогда как Рим казался кучкой шатров, разбитых в походном лагере на время привала в военном походе. В Мусейоне, даже после пожара в его легендарной библиотеке, было больше книг, чем Луций смог бы прочесть за всю свою жизнь, а в Александрии жили неописуемые красавицы, одним своим видом напоминавшие мужчине, что он — мужчина…
Одна из этих красавиц сложила его мятый хитон и разгладила морщинки на ткани маленькими ручками, такими мягкими на вид. Луций постепенно немного научился читать в ее сердце. На самом деле Диона никогда не бывала такой невозмутимой, какой хотела казаться, но она лелеяла свою невозмутимость, потому что это качество верно служило ей. Только таким образом она могла ежедневно иметь дело с непоседливым, непредсказуемым ребенком и своенравной, непростой в общении, опасной и убийственно умной царицей. И — он осмелился такое допустить — со своим постояльцем, требовавшим не меньше внимания, чем все остальные.
28
Фульвия, жена народного трибуна Клодия Пульхра, затем Гая Скрибония Куриона и триумвира Антония, при котором, особенно после смерти Цезаря, имела определенную политическую власть вплоть до своей смерти в 40 г. до н. э.