Повозку тряхнуло на выступе камня мощеной дороги, и Луций Севилий чуть не упал на Диону. Ни секунды не думая, она обняла его, и когда от сразу последовавшего нового толчка он качнулся обратно, оказалось, что она летит вместе с ним. Диона мгновенно внутренне напряглась и приняла холодный вид. Его лицо в свете факелов было бесстрастным; он даже не смотрел на нее и слушал Антония, что-то говорившего ему на ухо, смеясь и кивая.
«Io Hymen Hymenaie, Hymenaie Hymen!»
Руки ее сжались в кулаки.
«Ну хватит с меня! — мысленно заклинала их она. — Хватит!»
Но дом Дионы вовсе не казался ей собственным домом. Он был полон цветов и пылающих светильников; повсюду толпились люди. Луций Севилий вынес ее из повозки — уже переставшую сопротивляться, но все же не беспомощную, — перенес через порог[57] и поставил на ноги под бурное веселье и одобрение зрителей.
— Удачи! — кричали они во все горло и кидали ей под ноги пригоршни орехов, золоченых и простых. — Удачи!
Во время благословения домашнего очага — когда Диону вводили в ее собственный дом как в чужой, — Клеопатра взяла на себя роль свекрови, как до того была «отцом» невесты. Это было абсурдным не больше, чем все остальное. Домашние, казалось, были весьма позабавлены. Растроганные слуги ухмылялись глупыми улыбками или плакали просто ради удовольствия пустить слезу. Сверху на нее сыпался дождь из орехов и сушеных фиг, которыми бросались довольные дети, радуясь поводу устроить возню. Фиги были немытыми, и весь пол покрылся землей и песком.
Диона вновь оказалась возле Луция Севилия. Он держал ее за руку. Его ладонь казалась холодной и чужой. Взгляд Дионы блуждал по лицам, окружавшим ее.
Один из мужчин в средних рядах показался ей знакомым — но она не узнавала, кто это. Он был худым, высоким, белокурым: юноша, пока еще нескладный и долговязый, с густой немодной бородой.
Диона долго смотрела на него, пока в памяти не всплыло имя: Андрогей.
В восторге она закричала:
— Андрогей!
Он вполне мог не слышать ее — стоял такой гомон, что она и себя-то не слышала. Ее старший сын здесь, на ее свадьбе — она не видела его лет пять или даже больше: с тех самых пор, как Луций Севилий впервые поселился в ее доме.
Диона хотела пробиться сквозь толпу, найти сына и потребовать ответа: где он был столько лет, что делал, зачем и как пришел. Но узы обычаев, воплощенные в руке Луция Севилия, были слишком сильны.
Он повлек ее за собой сквозь анфиладу комнат, но это не значило, что она слепо подчинялась его воле — ноги сами вели ее. Остальные тянулись сзади, распевая свадебную песнь — эпиталаму. Они пели о любви и желании: двое во тьме, нежность и страсть, тепло и зной.
Диона пыталась задержаться, объяснить, почему ей нельзя сейчас уходить.
— Там Андрогей… мне нужно знать… как…
Бесполезно. Свадьбы не оставляют ни места, ни времени для подросших детей от первых браков.
У дверей спальных покоев невесте позволили остановиться. Ей нужно было повернуться к толпе, заполнившей коридор. Мир снова хотел видеть ее лицо. На сей раз Дионе не требовалось напоминаний: руки уже взялись за покрывало, снимая его, давая свободно упасть волнами вниз. Это было встречено всеобщим ликованием — мужчины смеялись и радостно вопили. Луций Севилий подхватил Диону и понес ее в покои, пинком закрыв за собой дверь.
Наступила внезапная — почти мертвая — тишина. Потом снаружи снова запели. Они будут петь всю ночь в коридоре и под окнами. Некоторые попытаются пробраться внутрь или хотя бы заглянуть сквозь ставни. Но Диона повесила на окна плотные занавеси, сквозь которые ничего невозможно увидеть.
Горел светильник, слабо освещая комнату, и повсюду разливался аромат благовоний — изысканная смесь из душистых трав и масел, специально приготовленная, чтобы сдобрить восторги влюбленных. Ложе, застеленное новыми простынями, было усыпано цветами. Диона чувствовала благословение магии — слышалась тихая, сладчайшая музыка. Ни один земной инструмент не мог породить такое чудо.
Сквозь эту дивную мелодию послышался вполне реальный голос.
— Ты, кажется, в ярости, — вымолвил Луций Севилий. — Кто-то что-то сказал, и это тебя расстроило?
— Сказал? — воскликнула Диона. — Не сказал — сделал! Как ты посмел схватить меня и тащить?
— Так принято в Риме, — ответил он без особого раскаяния.
57
По римскому обычаю жених переносил невесту через порог дома, чтобы не беспокоить демонов.