Кружили и журналисты. История Саймона как-то сразу оказалась задвинутой на периферию новостного поля. Хотя нет, ее упоминали — в том контексте, что вот же, мол, совсем недавний прецедент, а власти ни сном, ни духом. Впрочем, как известно, помимо кухарок, таксистов и парикмахеров, именно представители «второй древнейшей» во все времена являлись общенародно известными экспертами по всем возможным вопросам. Они и не стеснялись во мнениях.
Во-первых, обвиняли лоцманов. Во-вторых, ООН — конкретно Четвертый комитет. В третьих, владельцев транспортных компаний. Мелкой россыпью шли упреки в адрес капитанов, экипажей, самих пассажиров — не очень понятно, каким образом, но эта мысль периодически озвучивалась. Только террористов почему-то огибали по кривой.
Публика внимала. Публика переживала. Публика негодовала. Почва оказалось благодатной, жирной и питательной. Брошенные в нее зубы дракона уже понемногу давали всходы. То тут, то там на открытых сетевых площадках вспыхивали жаркие диспуты. И основной их мотив потихоньку выкристаллизовывался: «Зачем нам лоцманы, если они не способны никого спасти?»
За пару последних дней Саймон от души проникся тяжестью работы замглавы Четвертого комитета. Анжело, казалось, не спал совсем. Когда бы молодой Фишер ни оказывался в его кабинете, там всегда было накурено и душно от кипучей деятельности. Постоянно валились уведомления с комм-узла — и это уже отфильтрованные взводом секретарей и ассистентов, — появлялись и исчезали руководители отделов, сновали дроны с закриптованными инфоносителями. На то, чтобы толком поговорить, не оставалось ни минуты.
Жил молодой лоцман в гостинице. Сразу после получения известий о терактах Оосава уговорил его перебраться в недурной люкс — с видом на озеро и едва различимый на горизонте Монблан. «Прошу меня заранее простить, — сказал он, нервно дернув веком, — но на пару дней я упаду в легкий нокдаун». Прогноз оказался верным.
Вот только эта пара дней прошла для Саймона под знаком суровой, мощной, всепоглощающей тоски.
Нет, ему хватало чем заняться. Большую часть времени юный Фишер думал. Об отце, о Семье, о себе. О Ферузе. О том, что говорил ему Анжело, и о том, что говорил ему дядя Анджей, — забавно, в сочетании этих имен звучало что-то библейское.
И, конечно же, о Магде.
Рыжая и самоуверенная мордашка упорно не шла из головы вон. Саймон сходил в бассейн, прогулялся по окрестностям, покормил лебедей в парке Совабелен и произвел набег на винные погреба Les Nations[35]. Помогало не очень.
Именно тогда озвученное Оосавой предложение стало выглядеть не просто привлекательным, а единственно уместным.
На этот раз в офис замглавы Четвертого комитета его пустили практически беспрепятственно. Видимо, в первые заходы его держали под искусно замаскированными сканерами и детекторами, чтобы снять модель для сверки, а потом просто убеждались в отсутствии критических отличий от оригинала, помеченного в базе данных как «безопасный». Ощущалось даже немного обидно.
Анжело курил. Посреди офиса сейчас находилось сразу три сдвинутых стола, заваленных планшетами, портативными трикордерами и даже архаичными распечатками. Сам ооновец устало валялся в кресле, закинув ноги на один из столов. Он вяло махнул рукой пришедшему, показывая, что заметил.
— Я все еще не очень понимаю, чем смогу вам помочь. — Признание было искренним. Оосава снова повел кистью, стряхнул пепел и сел прямо. Он слушал. — Но если вы считаете, что смысл есть, и видите, как применить меня к делу, то я готов.
Пару секунд оба молчали. Затем усталая, осунувшаяся фигура встала.
— Это отрадно слышать. Merde[36], Саймон, вы не представляете, как я доволен, — пробормотал Анжело. — Правда, по мне не скажешь, да? Вы уж извините, но я тут имею феерический секс…
— А то я вот не заметил, ага, — буркнул его собеседник.
Оба улыбнулись. Ооновец хрипло приказал в смарт:
— Соледад, кофе. И виски господину Фишеру. Виски же? — Он попытался сфокусироваться на госте.
Тот отмахнулся:
— Тоже кофе. Пить при начальстве, на мой взгляд, дурной тон.
Оосава повел пальцем:
— Не начальстве. Да, формально вы будете мне подчиняться. Но по факту я собираюсь сдержать данное слово. Полная свобода действий, мнений и выбора. Так будет выгоднее для нас обоих.
Он закашлялся, с ненавистью полюбовался окурком и метнул в угол. Пепельница-дрон, обнаружив непорядок, скользнула следом, щелкнув крышкой. Саймон уселся в одно из кресел с угла стола и осторожно поинтересовался: