Этого типа Саймон запомнил плохо — он целился в корпус, не в лицо. Тип мрачно зыркал из-под насупленных бровей на своем триде, взятом, кажется, из армейских архивов. В потенциальные преступники его можно было определить абсолютно без каких-либо колебаний.
— Фам Со Джон, один из стюардов. Пилот-любитель. Неплохой, кстати, пилот — регулярно занимался с инструктором, около семи сотен часов налета. Атмосфера, пространство, нагруженные маневры. Выраженных политических взглядов не имел, но пару раз был замечен в обществе просепаратистски настроенных персонажей. Родом из вполне обеспеченной семьи с Диньбакбо, в деньгах не нуждался, увлекался всем подряд, от живописи до гольфа. Удивительно, что кадровая служба не поинтересовалась, какого кванта «золотому мальчику» нужно на позиции корабельного стюарда.
Несмотря на вьетнамскую фамилию, угонщик челнока не выглядел азиатом. Нет, если присмотреться внимательнее, становились заметны некоторые характерные черты. Впрочем, кого в двадцать втором веке волновали эти вопросы? Человечество все же смогло вырасти из коротких штанишек расизма. Правда, полностью ксенофобию избыть не удалось — и лоцманы ощущали это на своей шкуре постоянно.
— А это, — ооновец усмехнулся и кинул на собеседника задумчивый взгляд, — ваша vis-à-vis[37]. Магда Маричкова, с Млады-Оломоуца. К слову, тоже любимая дочка не бедствующих родителей. Студентка, спортсменка, красавица. — Еще один взгляд, на этот раз искрящийся пониманием. — Училась на социолога, занималась туризмом, увлекалась рукопашным боем; впрочем, вы это успели испытать на себе. Призовые места на планетарных и межсистемных соревнованиях — крайне интересная девушка…
«Интересная девушка» в кадре старалась держаться серьезно, но в глазах ее горел знакомый, изумрудный с золотом огонек. Саймон поймал себя на том, что почти не слушает Оосаву. Какие-то подробности… Зачем они? Рука непроизвольно дернулась — поправить одну из пружинистых прядей, свесившихся на висок. «Вот я еще голограммы не причесывал!» — удалось рассердиться и прийти в себя юному лоцману.
Оказалось, Анжело успел замолчать и в данный момент с интересом наблюдал за эмоциями на лице Саймона. Благостности к настрою это не добавило.
— Если вы что-то хотите сказать, то сейчас самое время, — буркнул молодой Фишер, маскируя смущение за раздражением.
Ооновец откинулся в кресле и сплел пальцы. Пару минут он молчал, пока Соледад собирала столовые приборы. Затем секретарша вышла, и Анжело вздохнул:
— Саймон, не делайте этого.
— А именно? — хмыкнул лоцман. Негатив успел слегка выветриться за то время, пока посуда перекочевывала со стола на поднос, а далее — за дверь кабинета Оосавы. Возможно, на то и было рассчитано.
— Не думайте то, что вы сейчас думаете, — в голосе Анжело звучало настолько искреннее сочувствие, что Саймон даже не смог толком рассердится. Но повторил с нажимом:
— А именно?
— А то, что вы планируете в отношении нашей рыжей хулиганки. — Замглавы Четвертого комитета улыбнулся, но как-то печально, глядя при этом в сторону. — Да, да, я знаю, какие смутные, но прекрасные планы носятся сейчас в вашей светлой, но не слишком опытной голове. Сам таким когда-то был, уж простите мне эту пошлую и затасканную фразу.
Он помотал головой, достал портсигар и повертел его в руках. Курить, впрочем, не стал, за что Саймон остался ему благодарен; несмотря на интенсивную работу климатизаторов, в кабинете уже пощипывало глаза.
— Вы настроены романтически, — вымолвил Оосава чуть ли не нараспев, — мол, я ее найду, поговорю с ней, смогу переубедить и направить на путь истинный. Каким бы этот путь ни оказался. Она, совершенно очевидно, хорошая, умная девушка и, несомненно, прислушается к голосу разума. Ну и, возможно, подпадет под ваше суровое, лаконичное обаяние.
Только все это чушь, — тон вдруг стал резким, категоричным, грубым, — и вы это знаете. Я бы не очень рассчитывал на то, что человек вашего возраста способен радикально переменить свои взгляды и убеждения — из-за того, что представитель противной стороны оказался харизматичным и привлекательным. Все-таки симпатии симпатиями, а мировоззрение не карандаш: двумя пальцами не переломишь.
Интересно, отстраненно подумалось Саймону, откуда всплыла эта архаичная метафора? Карандаши — штука редкая, встречаются либо в музеях, либо у художников, придерживающихся классического подхода. Впрочем, это не являлось главным.