— Ведь это тоже урок, господин Фишер. Урок того, что далеко не все и не всегда идет согласно нашему представлению. Пылинка, попавшая в луч лазера; дыхание экспериментатора, нагревшее термопару на доли градуса; метеорит, врезавшийся в планетарную кору за сотни километров от лабораторного стола. Все эти подарки судьбы призваны поколебать нашу веру в реальность, помочь нам увидеть истинное положение вещей как суперпозицию «должно», «может» и «невозможно». Цените это.
Тот разговор Саймон очень живо вспомнил теперь, когда из-за вентиляционной решетки обозревал полупустой ангар. Охраны почти не наблюдалось, троица техников неспешно ковыряла какой-то смутно знакомый агрегат. Плоский силуэт «Реморы» покоился на стояночных опорах, и внешние двери обоих шлюзов стояли открытыми. Как-то все выходило уж больно сырно да масляно.
На всякий случай лоцман попробовал потянуться к массе челнока. Увы, над затылком глухо отдавалась все та же пустота. Саймон старательно гнал от себя любые панические мысли, но где-то на периферии сознания уже начала шуршать одна такая — нехорошая, сволочная: «Что, если это навсегда?»
Между лопаток протянуло снежным комом, под язык забралась тошнота. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, Саймон крепко зажмурился, потом медленно открыл глаза и вернулся в реальность. В конце концов, побег сам себя не провернет. А за пределами поля подавления — ищи лоцмана в вакууме!
Но до упомянутых пределов еще надо было добраться. «Ремора» все так же занимала центральное место в плане, но что-то не давало просто сдвинуть решетку, подойти к челноку и забраться в кабину. Что-то назойливо мешалось в эту благостную картину, будто не давая совершить глупость, которую с ходу приметить не смог.
Топтаться на месте, провоцируя подозрения, тоже не стоило. Порой прятаться лучше не по темным углам, а на виду — поэтому Саймон, взвесив за и против, решил обнаглеть.
Он отошел к распределительному щитку, замеченному ранее, нашарил в нем древнюю сенсорную панель и ввел пару команд. Решетка вентиляции, выступавшая еще и сервисным люком, отъехала в сторону. Лоцман примерился, скрючился и, протискиваясь в проем, нарочито запнулся, дав телу потерять равновесие и въехать в невысокий штабель пустых ящиков, составленных возле стены.
Техники обернулись на грохот — и с удовольствием выслушали затейливую тираду «коллеги», густо сдобренную разнонациональным матом в адрес «криворуких конструкторов этого хламовоза». Один, ухмыляясь, словно бегемот на обеде, выкрикнул:
— Эй, cabron[69]! Фонарик потерял, что ли?
— Иди в Arschloch[70]! — в тон ему ответил Саймон, стоя к веселящейся компании спиной и делая вид, что пытается выстроить ящики, как было. — Понавтыкали тут!
Залп хохота и ядовитых комментариев показал, что тактика сработала. Даже стоящая на галерее охранница хмыкнула и пошла дальше по своему маршруту, который прервала ради эффектного саймоновского появления. Это было именно то, что нужно.
Еще немножко поворчав, демонстративно охлопывая одежду, лоцман поправил сумку с инструментами и поковылял мимо челнока. Самым сложным оказалось не переигрывать; подобный опыт раньше как-то заполучить не довелось, и насколько достоверно выглядит сутулая спина вкупе с неровной походкой, приходилось только гадать. При этом еще требовалось успевать украдкой осматриваться, одновременно делая вид, что шлялся по этой палубе уже не меньше сотни раз и с удовольствием бы пропустил данный конкретный.
Обойдя «Ремору» со стороны кокпита, Саймон мысленно почесал собственную интуицию за ушком. Во-первых, кто-то разобрал дальний, скрытый от взгляда со стороны сервисного тоннеля борт: обшивка легкого корпуса аккуратной стопкой лежала рядом, начинку частично раскурочили, а между стрингерами набора виднелся прочный корпус. Великий побег закончился бы, не начавшись.
А во-вторых, за челноком стоял еще один аппарат, гораздо более скромных габаритов и с виду новее. Конструктивно он напоминал тот десантный бот, который сбросил Саймона и отряд Фогелей на Ильмаринен, в дизайне же чувствовалось нечто общее с кораблями, атаковавшими ооновские «Гарпии». Свежие воспоминания упали на молодого лоцмана, как затаившийся на шкафу кот, и он чуть не споткнулся во второй раз.
Размышления, подстегнутые мстительной памятью, выходили невеселыми. Ведь он так и не связался с отцом; да, тот, конечно, сам виноват, но… А как же мать?
С матерью они никогда не были близки. В Семьях дети вообще рано становились «общественным достоянием» — читай, общественной собственностью, в которую вкладывались время и ресурсы, а также надежды и чаяния. Но это не давало повода мучить человека безвестием — особенно учитывая оного человека «интересное» положение.