— Ладно, будем ловить вместе, — сказал Яков. — Рука твоя не подведет?
— У Барата ничего не подведет!
— Вот и славно. Кого-нибудь еще возьмем, кто всю эту закордонную бандитскую братию знает. Абзала, например. И двинем на разведку в пески. Может, на этого самого ишана и выйдем, того, что велел Айгуль с Эки-Киз и Нурмамеда Апаса убить. Может, удастся выйти на Клычхана с Флегонтом. Но чую, есть тут кто-то еще, у кого даже они на сворке ходят.
— Вот это другой разговор. Когда выходить?
— Сейчас едем с Амангельды к полковнику Артамонову. Только сначала в комендатуру... — Эти слова Яков сказал так, чтобы слышал Павловский. — А ты подготовься и, как только начальство даст команду, считай, будем отправляться.
— Хоть сейчас готов, — заверил Барат.
— Вот и отлично. О времени выхода я тебе сообщу.
Кайманов отстранился от стекла, Барат вернулся к строителям, Светлана и Балакеши заняли места в кабинах головных машин. Колонна тронулась, грузовики, набирая скорость, помчались по дороге.
Яков покосился на своего водителя, который нет-нет да и посмотрит на него, дескать, что надо этому старшему лейтенанту?
Наконец Сетрак не выдержал:
— Товарищ начальник, разрешите спросить...
Из-за небольшого роста Астоян высоко задирал голову и почти напрямую вытягивал ногу, нажимая на акселератор.
— Давай, брат, спрашивай, — отозвался Кайманов, раздумывая о маршрутах Светланы в городе да о том, что сегодня объявился еще один претендент на ее внимание — Павловский.
Поначалу Яков не очень-то вникал в слова Астояна. А маленького водителя, видимо, разбирало немалое любопытство.
— Так вы мне, может, объясните, товарищ старший лейтенант, — снова заговорил Астоян, — в чем дело? Контрабандой я не занимаюсь, пилотку духами больше не брызгаю, начальника таможни и начальника КПП уважаю, больше не тревожу. Чего вы все вокруг меня ходите?
— А кто ж тебя знает, почему ты мне понравился? Наверное, потому, что, как говорят, много видел, много знаешь. Даже английский и французский языки выучил, не говоря о фарси, курдском и азербайджанском. А если еще учесть армянский и русский, то и получается, что ты не водитель, а полиглот...
— Это что, ругательство такое, что ли? — обиженно спросил шофер.
— Ну что ты, это по-научному человек, который знает много языков.
— Хм... По-научному, значит, — не сразу поверил Астоян. — Наверное, потому, что в разных детских домах воспитывался, потом у французов и американцев в миссиях был. — Астоян понял, что никаких подвохов не будет, продолжал спокойно рассказывать: — Ну, а когда работать начал, тут, понятно, на советско-иранских дорогах по-всякому научился.
— Вот видишь, — сказал Яков, — меня ведь тоже из-за того, что четыре языка знаю, в погранвойска призвали, сначала переводчиком, потом уж и до замкоменданта дошел.
— А я баранку ни на какие чины не сменяю, хоть режьте меня, хоть стреляйте, хоть в штрафную роту отправляйте. Я и там буду баранку крутить. Шофера везде нужны.
— Никто тебя в штрафную и не думает отправлять. На своем месте ты куда больше можешь пригодиться...
Кайманов видел, что Астоян насторожился: что ему собирается поручить этот старший лейтенант-чекист?
— Наверняка ты и у нас, и в Иране все дороги изъездил, — продолжал Яков.
— Это верно, — согласился Астоян, — потому свою работу и люблю, что все время новые места вижу. Она и в мирное время, и в войну все равно одна.
— Ну а отец, мать откуда были? Знаешь что о них?
— Отца и мать не помню. Сказал же вам, вырос в детдоме, в Баку. Слыхали про такой город?
— Слыхал, — серьезно ответил Яков. — Ну а как жил, чем кормился, где специальность получил?
— Из детдома я, как только подрос, убежал: захотелось свободы. Сначала у айсора-сапожника подмастерьем работал, а как восемнадцать исполнилось, окончил курсы шоферов и с тех пор за баранкой. В тридцать седьмом, когда пятьсот тонн кунжутного семени для «Ирансовтранса» перевез, премию тысячу рублей и звание лучшего водителя республики получил.
— Так вот оно что! — радостно воскликнул Кайманов. — А я-то думаю, знакомое лицо, а вспомнить никак не могу, где видел. На портрете, значит, в газете.
— Точно! Портрет в газетах печатали, — подтвердил Астоян.
— Как дело-то было, рассказал бы подробнее.
— Ну как? Очень просто. Было нас четыре водителя. Трое до Ашхабада, как пять тонн нагрузят, так и везут до места. А я только до Даугана — туда-сюда, туда-сюда: срок загранпаспорта кончался, надо было успеть.
— Вижу, ты уж и повоевать успел, — показал Яков на шрам, видневшийся на шее Астояна из-под воротника его расстегнутой гимнастерки.
— А это еще с тридцать третьего года. Мобилизовали в первый стрелковый полк по борьбе с басмачеством, на Серном руднике базировался. Басмачи у нас четырнадцать машин сожгли... Ну а когда в тридцать третьем ликвидировали их, ездил в Иран по переброске «экспорт — импорт». Возили туда листовое железо, сахар, сахарный песок, мануфактуру, проволоку... Железа в Иране мало, проволоку, что борта закручиваешь, и ту оставлять нельзя, тут же унесут. Ну а оттуда — урюк, сабзу, орехи, кожу, овчину, верха на сапоги... Туда еще возили фарфоровые чайники, наши, русские. Они хоть не шибко красивые, зато не разбиваются...
Астоян разговорился, теперь надо было только направлять беседу. Кайманов по опыту знал: стоило затронуть любимое дело — и человек постепенно раскроется.
— Ну а когда в тридцать седьмом торговля с Ираном прекратилась, работал на автобусе здесь, в Ашхабаде.
— А в этой автороте давно ли?
— С первого дня войны... Мне еще командир дивизии вопрос задавал — ездил ли я в Иран?.. Ездил, отвечаю, товарищ генерал. Ну вот, говорит, будешь возить воду в Дауган. Заполнять резервуары. Для дивизии много воды надо будет... Ну я вместо одного рейса по два и по три делал. Там, в десяти километрах от границы, есть местечко, сколько хочешь чистой воды бери, оттуда и возил... А когда перешла дивизия Лучинского в Иран, остановились мы в одном городишке в немецких казармах. Иранские солдаты шмутки под мышки и кричат «ура!». Домой их совсем отпустили!..
Яков решил, что пора перевести разговор в нужное ему русло.
— Ну а как там, в Иране? Что видел, что узнал? Как к нашим относятся?
— А что в Иране? Сейчас полный порядок. Раньше, бывало, и меня мурыжили. Вот как раз когда три дня оставалось до срока загранпаспорта, а мне надо было кунжутное семя вывозить... В Мешхеде останавливают: арбаб[18] говорят, есть телефонограмма, что вы везли иранского пассажира, он у вас упал и попал под колеса... Никакого, конечно, пассажира у меня не было, предлог придумали... Привели в жандармерию, сняли сапоги, ремень, забрали загранпаспорт. Спрашивают, сигар надо? Нет, говорю. Кушать будешь? Нет. Чай? Нет... В девять вечера входит европеец, говорит по-азербайджански, на лбу синие круги — банки ему ставили. Спрашивает, какого года, откуда я родом, зачем приехал... Я говорю, десять лет езжу, паспорту еще три дня сроку осталось, никакого пассажира у меня не было, никто под колеса не падал. Ладно. Записали, что я им сказал, потом говорят: «Распишись». Оставили чистую бумагу после моих ответов, а расписаться показывают в самом низу. «Не пойдет, — говорю, — такой номер. Почему задержали меня и не предупредили наших дипломатов?..» А тут как раз останавливаются шесть машин советского посольства. Кто-то передал, что меня здесь мурыжат. Ну, вернули паспорт, деньги. Сдал я груз. Жандарм останавливает, говорит, все-таки давай машину в таможню, ты, говорит, меня куска хлеба лишишь, если я не выполню приказ своего раиса. Я еду к нашему консулу, товарищу Елинцеву. Говорю ему, так и так. Он звонит: «Господин губернатор, что это вы делаете? К вам едут англичане, индусы без паспортов, а нашего вы и с паспортом задерживаете?» Вызывают и меня к губернатору. Приезжаю... Принял он меня и говорит: «Садитесь. Господин Елинцев мне все рассказал. Буду разговаривать с военным губернатором, чтобы на неделю продлил вам визу». Ну поблагодарил я его, за визу двадцать риалов заплатил, даю расписку, обязуюсь десять дней ездить, потом прекратить, вот так и возили мы кунжутное семя...