И извозчику подали бутылку кислого бургундского вина.
«Всем известно, — говорит Аверченко, — что бургундское вино производит действие легкого изящного опьянения, но на извозчика оно подействовало ужасно.»
Он рассвирепел. Он сразу как — то познал мерзость социального неравенства, гнусность буржуазно — помещичьего строя, когда одни, моты, развратники, угнетатели грабят народ, пьют бургундские вина, а народ в унижении, в нищете, в голоде… Извозчик, взволнованный вином, тяжелыми мыслями, учиняет в трактире великий дебош и попадает в полицейский участок.
А за дебош его судит тот самый мировой судья… Судья, выслушав извозчика, признает его виновным, но после долгого раздумия, выносит оправдательный приговор, «ввиду наличия в деле смягчающих обстоятельств».
Конечно, надо бы прочитать сейчас рассказ Аверченко, чтобы понять, почему московская «харчевня Королевы Педок»[113], т. е. московская пивная закружилась тогда в смехе. Но где же достать сейчас книги Аверченко, и приходится ограничиться моим скромным пересказом.
Аркадий Аверченко давно умер. Он, обуреваемый идеями Остапа Бендера, увы, как «осколок разбитого вдребезги» (название книги Аверченко о белоэмиграции) вылетел из России.
Трудно понять, почему уехал он. Он смело мог бы до конца своих дней идти по путям русской, т. н. юмористической литературы рядом с Пантелеймоном Романовым, Зощенко, да, я думаю, и Ильф и Петров не пренебрегли бы его дружеским рукопожатием собрата.
В «Синем журнале», помню блеснул в 1910 или 1911 г. мемуарами какой — то знаменитый тогда атлет — борец (забыл фамилию, что, впрочем, неважно!). Он сверкающими фразами писал, как он клал на обе лопатки других не менее знаменитых, как пьянит слава, писал о горящих глазах зрителей цирка, «женщины бросаются мне на шею.» и пр. и пр.[114]
Кстати сказать, тогда еще шумел пошлейший роман Арцыбашева «Санин».
Тема «клоуна», или, как сказали бы сейчас «артиста цирка», была когда — то очень модной, вдруг снова разгорелась, а Леонид Андреев и Куприн своими рассказами и пьесами подливали масла в огонь[115]. Нашему маленькому «клану» тема казалась пошлой, избитой, но для обитателей пивных 1911–1914 гг. она была и гвоздевой и огневой и мы все же принимали большое участие во всяких разглаголах и дискуссиях на эту тему.
Как — то уже в другом месте, в кофейной под названием «Кофейня грека» на Тверском бульваре[116], студент Ярский с пеной у рта старался доказать незнакомцу писательского вида в черном пальто при черной пушкинской шляпе, что после шедевров «Братьев Земгано» Гонкуров, после «Гутаперчевого мальчика» Григоровича, после «Четырех бесов» Банга и «Каштанки» Чехова — много было написано пошлостей о клоунах и цирке, а «Тот» — Леонида Андреева, рассказы из жизни цирка Куприна — струи потока этой же пошлости.
Незнакомый «писатель» со снисходительно приветливой улыбкой смотрел на нас, мягко возражая Ярскому.
Уже много позже, кажется в 1914 г., узнали мы, что мимолетным собеседником нашим в кафе «Грека» был известный Киевский театральный критик П. Я.[117]
МОСКВА 1912-15 ГГ ИЗДАТЕЛЬСТВО «АЛЬЦИОНА». ИЗДАТЕЛЬ А. М. КОЖЕБАТКИН И «ЕГО ОКРЕСТНОСТИ». МОЯ ВСТРЕЧА С А. В. ЛУНАЧАРСКИМ
В 1912 году Валерий Яковлевич Брюсов сказал мне, прочитав в рукописи три моих рассказа: — обратитесь в «Альциону», к Александру Мелетьевичу Кожебаткину. Я говорил с ним. Может быть, он издаст ваши рассказы.
С трепетом юного Люсьена Шардона («Погибшие мечтания» Бальзака) поднимался я на лифте на IV этаж многоэтажного дома по Трехпрудному переулку, где жил А. М. Кожебаткин и там же была, в сущности, «редакция», ибо вопросы издания решал как будто он один[118].
Много лет с тех пор мы с Кожебаткиным были в самых дружеских отношениях, до последних лет его жизни (он умер в 1941 г.[119]) хотя на протяжении этих почти 30 лет случалось так, что годами не встречались.
В 1912 г. я был то, что называется, обласкан им, он (без какой — либо для себя корысти, а скорее с риском) взялся издать мои «фантастические рассказы» (1913 г.). Попозднее я попенял его за то, что он издал все, даже и очень слабые рассказы («Май», например), не заставил меня кое — что отшлифовать, исправить… Он отшучивался, говорил, что вообще издавать их не надо было, а этого уж не исправишь.
В редакции «Альционы» я встречал меж гекатомб пахнущих типографской краской книг, среди множества картин, развешанных на стенах и просто поставленных у стен — много людей, казавшихся мне студенту — юнцу «знаменитыми». Бывал там часто художник график Н. П. Феофилактов. Его рисунки я знал по журналам «Весы», «Аполлон», по выставкам художников группы «Мир искусств[а]». Манера его напоминала мне манеру Обри Бердслея, — но добродушный и скромнейший Н. П.[120] очень обижался, когда кто — нибудь говорил об этом сходстве[121].
113
Название повести Анатоля Франса (в других переводах — «Харчевня королевы Гусиные лапки»).
114
В «Синем журнале» регулярно печатались материалы о спортсменах — борцах (см., напр.: Студент А. Ш. Студент — борец о себе // 1910. № 3. С. 14; Геркулесы ХХ века. Очерки из быта «чемпионов мира» // 1912. № 10. С. 12–13; Исповедь Ваньки Каина // 1912. № 19. С. 15), но в 1910–1912 гг. не было ни одного, который печатался бы с продолжением.
115
Подразумевается пьеса Л. Н. Андреева «Тот, кто получает пощечины», пьеса А. И. Куприна «Клоун» и серия цирковых рассказов Куприна: «Дочь великого Барнума», «В цирке», «Ольга Сур» и др.
116
Открытое лишь в теплое время года кафе на Тверском бульваре, излюбленное место встреч московских писателей. См. о нем:
117
Вероятно, Петр Михайлович Ярцев (1870–1930) — театральный критик и драматург. См. о нем:
119
В научной литературе в качестве даты смерти Кожебаткина указывается обычно апрель 1942 г., вероятно, начиная с:
120
Ср. противоположную характеристику: «Изысканность модного костюма и европейской прически Николая Петровича Феофилактова странно противоречила его грубости в обращении и приемах»
121
Ср. кстати в воспоминаниях современника: «Где — то увидел Модест [Дурнов] рисунки какого — то безвестного автора, они его очень заинтересовали. Оказалось, что рисовал их какой — то юный писец на почтамте. Дурнов разыскал его и изъял из почтамта. Это и был Феофилактов. Как — то быстро совершилось превращение из почтамтского человека в “сверхэстета”. На лице появилась наклеенная мушка, причесан стал, как Обри Бердслей, и во всем его рисовании было подражание этому отличному острому английскому графику»