Многие писатели, в том числе и я, многим обязаны А. М. К-ну в начале своего литературного пути (пути всегда нелегкого!).
Вспоминаю, что А. Белый манерно плохо говорит об А. М. и то как — то вскользь «кем — то подобранный» К-н, «гнусавила дудка К-на…»[139] Кроме гадостей, как будто уж и нечего было вспоминать А. Белому о нем!
Мы, тогдашнее О-во «Альционы» видели, конечно, в Александре Мелетьевиче не только Жака Арну или ибсеновского разбитого крахом Джона Габриэля Боркмана[140]. Он был непревзойденный знаток русского языка, русских пословиц, сердился, когда к[то] — н[ибудь] из нас говорил «не по — русски» и смело мог бы заменить тогда иным плохо знающим русский язык литераторам «Московских просвирен»[141].
Годами «возился» А. М. с весьма самолюбивым, вскидчивым, дерзким и обидчивым поэтом Тихоном Чурилиным.
Его сборник стихов «Весна после смерти» издан был «Альционой» превосходно (с иллюстрациями Наталии Гончаровой)[142].
А Т. Чурилин метался тогда в состоянии немалого пауперизма и А. М. помогал ему много[143].
В г. г. 1922-23, когда я уже реже с А. М. встречался, он заправлял совместно с А. Мариенгофом (и, кажется, Есениным?) «Книжной лавкой» имажинистов (на улице Герцена)[144].
Это были годы расцвета Камерного театра. А. М. «водил» меня в этот театр, который был очень близок ему.
Да и меня пленяли тогда и режиссер Таиров, и игра А. Г Коонен, которую я считал современной Лекуврер, Клерон[145].
Из репертуара ярко запомнились «Жирофле — Жирофля», «Сакунта- ла», «Федра», «Адриенна Лекуврер», «Человек, который был четвергом» (рассказ Честертона, переплавленный в пьесу писателем Кржижановским С.)[146].
А. М. все собирался написать какую — то большую книгу о русской литературе, но так и не создал ничего в этом смысле, во время войны умер от дистрофии.
Какой — то злюка острил, что А. М. за всю свою жизнь не писал ни писем, ни записок, ни статей, ничего либо иного, а только подписывал ресторанные счета, векселя и обязательства всякого рода. Под конец своей жизни, материально нуждаясь, он нередко облачался в тогу Чаадаева (эпохи «Писем»), брюзжал, сердился на русскую литературу тридцатых годов…
Об одном кутиле — юном писателе (годы 1913-14) Ал. М. сказал: «нет такого кабака, где бы не создавал он настроения неизмеримо ниже общего тона».
Некий неудавшийся литератор Ярский (безвременно давно погибший), бывавший много раз в «Альционе» в 1913-15 гг., что — то сильно распьянствовался, растранжирился, дойдя до того, что пытался (безуспешно) продать свои кожаные траченные временем краги. С продажей краг произошла какая — то история: хозяин пивной купил их… но, бессовестный, зачел должок Ярского… Через несколько дней ватага литературных «бесштанных» юношей сидела в гостеприимной столовой, съедали бутерброды, в огромном количестве сервированные Жанной Евгеньевной[147], женой А. М., пили красное вино и фантазировали о каком — то, преисполненном умными диалогами пире в стиле пира из «Шагреневой кожи» Бальзака, вычерчивая в мечтах тонкие вина, заморские яства, изысканных куртизанок, легкие костюмы, тоги, хитоны… А А. М., слушая нас, сказал серьезно: «Из особого уважения к Ярскому мы разрешим ему остаться в крагах».
Как то в 1924 году я застал в «Альционе» А. В. Луначарского. Они беседовали с А. М. о каком — то проекте издания (кажется, художника Мазереля[148]). А. М. представил меня Анатолию Васильевичу: — «Моза- левский». — Анатолий Васильевич с приветливой улыбкой посмотрел на меня и спросил: — «Мозалевский? Писатель Мозалевский?»
— Нет, декабрист, — сказал, смеясь А. М.
(В Ю[жном] О[бществе] декабристов был поручик Черниговского полка Мозалевский Андрей Евтихиевич[149]).
139
Мозалевский неточно цитирует отзывы о Кожебаткине из мемуарной книги Белого «Начало века»: «Сорвался он: заголосили все сразу, являя собой разложение звука, в котором окрепла гнусавая и деритонящая отвратительно, нас разлагавшая дудка: дудел… Кожебаткин, непрошено Эллисом втолкнутый в “Мусагет” […]»; «Эллис ведь новых людей вырывал, как коренья, из разных кварталов Москвы, то являясь […] с где — то подобранным им Кожебаткиным […]»
140
Главный герой пьесы Ибсена (сейчас его имя и ее заглавие переводят как «Йун Габриэль Боркман»).
141
Известное замечание Пушкина из «Опровержения на критики.»: «Альфиери изучал итальянский язык на флорентийском базаре: не худо нам иногда прислушиваться к московским просвирням».
142
См. примеч. 4. Сам Чурилин упоминает Мозалевского («молодой тогда писатель Виктор Мозалевский») среди слушателей своей пьесы «Последний визит», см.:
144
Кожебаткин (вместе с С. А. Есениным, А. Б. Мариенгофом, С. Ф. Стрельцовым и Д. С. Айзенштадтом) был совладельцем книжной лавки на Б. Никитской (д. 13) в Москве, открывшейся под маркой «Московской трудовой артели художников слова» в конце 1919 г. (см. о ней прежде всего:
145
Адриенна Лекуврер (1692–1730) и Ипполита Клерон (1723–1803) — знаменитые французские актрисы.
146
«Жирофле — Жирофля» — комическая опера Ш. Лекока, премьера в Московском Камерном театре 3 октября 1922 г. (в главной роли А. Коонен); «Сакунтала» — драма Калидасы, первый спектакль Московского Камерного театра, премьера 12 декабря 1914 г.; «Федра» — драма Ж. Расина, премьера 8 февраля 1922 г.; «Адриенна Лекуврер» — пьеса Э. Скриба и Э. Легуве, премьера 25 ноября 1919 г.; «Человек, который был четвергом» — пьеса Сигизмунда Доминиковича Кржижановского (1887–1950) по одноименному роману Г. Честертона, премьера 6 декабря 1923 г.
147
Жанна Евгеньевна Кожебаткина (? — 1938); иными сведениями о ней не располагаем, добавим лишь ее характеристику как «милой и приветливой» (инскрипт
С. Есенина; см.: