Членом Академии я не был, но в указателе писателей, литераторов, поэтов, изданных ГАХН в 1925 г., был помещен и я, правда, составитель напутал что — то с моей библиографией и биографией и сделал меня «польского происхождения», хотя следовало бы просто написать — «русский»[244].
Время от времени я получал из ГАХН приглашения на доклады, лекции, концерты. Впервые я познакомился там с музыкой Дмитрия Кабалевского (играл и сам композитор).
Умер в 1922 г. М. Гершензон, литературовед, автор интереснейшей книги «Грибоедовская Москва», и тело его покоилось в большом зале ГАХН, звучала “lacrimosa” из Реквиема Моцарта (хор и оркестр ГАХН)[245].
Какая — то полная старая дама истерически возвестила, что Гершензон был целомудренным борцом за настоящую литературную правду[246].
А бедный Гершензон в гробу — маленький, смиренный, так не напоминал «борца»!
В «кулуарах» в 1923-24 гг. шумел Андрей Белый, в сюртуке черном, что — то кому — то доказывал. Я часто прислушивался к его речам, но язык Белого был непонятен: то была пора, когда он писал романы «Москва под ударом», «Московский чудак», а там попадались совершенно «непереводимые» на русский язык слова и фразы вроде «мизикало утро» и др.[247]'
Осенним «хрустальным» днем 1924 г. мимо здания ГАХН прошла многолюдная процессия: хоронили В. Я. Брюсова[248].
С балкона ГАХН кто — то дико крикнул.
Верный друг и былой соратник Брюсова по боям символистов со всякими врагами Андрей Белый с тоской вспоминал о многом, о юности их, о Поливановской гимназии, которую оба так любили, и рыдающе крикнул в эфир одну из своих путанных фраз[249].
В 1928 г. я встретил в ГАХН’е Стефана Цвейга: красивый, черноокий, одетый в костюм цвета «наваринского дыма с пламенем»[250]. Я был представлен ему, но не удался мне с ним разговор и в три слова, его осаждали «дамы». «Страх», «Амок», «Письмо незнакомки», — все эти милые женскому сердцу рассказы были в большой моде, и дамы наперебой говорили с автором новелл и «эссе», прошедших, кстати сказать, испытание временем и годных для любого читателя и на много лет вперед.
В ГАХН нередко со всякими лекциями и докладами по вопросам литературы и поэзии выступал и участвовал в прениях человек с тютчевским лицом, с красивым голосом и получше многих артистов декламировавший стихи Пушкина, Фета, Тютчева, Лермонтова и (редко) свои, — Вячеслав Иванович Иванов (кстати, он по — детски обижался, когда его фамилию произносили «Иванов», а не «Иванов»)[251].
Я не знал В. И. Иванова эпохи им выпестованных «Ор» (Петроград 1906–1912 гг.)[252], мистагога, жреца дионисовых исканий, каким показывает его нам Андрей Белый в своем мемуарном «Начале века»[253]. В Киеве в нашем «клане» стихи его читались, кое — что нравилось, но большинство стихов просто мы не поняли и, следовательно, прошли мимо.
ПОЭТ, ПИСАТЕЛЬ КАВАЛЕРИСТ — БОЛЬШАКОВ КОНСТАНТИН АРИСТАРХОВИЧ
Тяжеловат был творческий (да и жизненный) путь писателя Константина Аристарховича Большакова, которого я хорошо знал. Начал он юношей с писания (и печатания) стихов в духе немалого количества тогдашних поэтов — смеси Тютчева, Фета, символистов с футуристическими вольностями[254], шатался, как и я, до 1914 г. по литературным сборищам, диспутам, по «салонам», где слушал и читал стихи.
Войной был призван в кавалерию[255]. Кавалерия пришлась ему по сердцу, и, как то узнал я позднее, воюя, изучил он и историю кавалерийских полков, сражался по — настоящему, как сражались и художник Якулов ГБ.[256], поэт Гумилев, был награжден орденами. С 1918 года он был в Красной Армии, снова в родной ему кавалерии, занимал командные должности.
В период, когда во главе «Красной Нови», журнала, печатавшего тогдашние шедевры, стал критик Воронский, К. А. Большаков в литературе и в печатании своих произведений преуспел — написал рассказ «Сгоночь» (из эпохи гражданской войны)[257], рассказ о Лермонтове (кстати сказать, в те годы 1924-28 было издано чуть ли не 20 рассказов о Лермонтове)[258], роман «Маршал 105‑го дня»[259]… Я не имел возможности сейчас перечитать рассказы К. А. Б-ва, а почти 30 лет — срок немалый, но смею утверждать, что рассказы правдивы, написаны хорошим русским языком, интересны по теме. Роман «Маршал 105‑го дня» написан в нескольких планах, манера так писать признавалась «хорошим тоном», чему способствовали романы Б. А. Пильняка, который, хотел ли он или не хотел этого, чуточку законодательствовал по части формы, манеры и содержания литературно — художественных творений тех лет.
244
Подразумевается биографическая справка, помещенная в справочнике: Писатели современной эпохи: Био — библиографический словарь русских писателей ХХ века. Т. 1 / Ред. Б. П. Козьмина. М., 1928. С. 185–186. Автором этой заметки был Д. С. Усов, что следует из его недатированного (зима 1926) письма к Е. Архиппову (см.:
245
Михаил Осипович Гершензон умер в четверг 19 февраля 1925 г. В пятницу и субботу тело его оставалось дома; в воскресенье, 22‑го, состоялась панихида в ГАХН и сразу за ней похороны.
246
Этой дамой была Александра Николаевна Чеботаревская (1869–1925). Дочь Гершензона вспоминала, что ее выступление «носило совершенно ненормальноистерический характер»
247
«Скупо мизикало утро» — фраза из романа «Москва»
249
Об этом (в т. ч. и о нечаянном выкрике под балконом ГАХН) вспоминает сам Белый:
250
О визите Цвейга в ГАХН в сентябре 1928 г. см.:
251
Мозалевский преувеличивает регулярность участия Иванова в делах ГАХН: находясь в Баку с 1920 по 1924 г., он впервые выступил там лишь 4 июня 1924 г., накануне окончательного отъезда в Италию, с докладом «Пушкин и формальный метод». См. также его личное дело в фонде ГАХН (РГАЛИ. Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 253) и автобиографию, написанную в 1926 г. для баллотировки в члены ГАХН (Ежегодник рукописного отдела Пушкинского дома на 1991 год. СПб., 1994. С. 166170; публ. Г. В. Обатнина).
252
Домашнее издательство, организованное Вяч. Ивановым и просуществовавшее с 1907 по 1912 г.
254
Это любопытное замечание, вероятно, может служить доводом в старинном ученом споре о принадлежности К. Большакову книги «Мозаика» (М., 1911), поскольку данная Мозалевским характеристика его ювенилий лучше подходит именно к текстам, вобранным этой книгой: два следующих сборника, «Le futur» (М., 1913) и «Сердце в перчатке» (М., 1913), значительно более футуристичны.
255
Как следует из автобиографии 1928 г., Большаков добровольно оставил университет и поступил в Николаевское кавалерийское училище, после чего в 1915 г. оказался в действующей армии (см.:
256
Георгий Богданович Якулов (1884–1928) был призван на фронт в самом начале войны и, за исключением периода реабилитации после ранения, оставался в действующей армии; см.:
257
«Сгоночь» — не рассказ, а роман; впервые: Новые берега. Сб. 1. М., 1924. С. 89–196 (первая часть); отд. изд.: М., 1927.
258
Рассказ Большакова о Лермонтове нам неизвестен; возможно, подразумевается его роман «Бегство пленных, или История страданий и гибели поручика Тенгинского пехотного полка Михаила Лермонтова» ([Харьков, 1929]). Описанная Мозалевским закономерность удивляла еще современников: «За последний литературный сезон появился у нас целый ряд повестей и романов о Лермонтове. Не считая вещей, застрявших в портфелях редакций и издательств, и исключая мелкие стихотворения, мы получили шесть беллетристических произведений из жизни поэта: за полгода больше, чем за предыдущие 90 лет, и больше, чем о каком — нибудь другом русском писателе вообще было написано в художественной форме»
259
Вышла лишь первая часть задуманной трилогии под этим названием: Кн. 1. Построение фаланги. М., 1936.